– Всю жизнь его светлость относится к Академии, словно к собственному ребёнку. Как любящий отец, да хранит его Господь! Уж сколько он передал в собственность Университета книг, сколько учебников напечатал на свои средства...
Магистр поведал доктору о том, что герцог с момента основания Университета стал приглашать в Кёнигсберг учёных людей в качестве преподавателей. Студентом же данного заведения мог стать не только сын зажиточного бюргера, но и отпрыск любого простолюдина, если у такового обнаруживалась страсть к учению.
– Да-да, и не смотрите так недоверчиво, господин врач! Это у вас в Кракове или в Болонье такое может только присниться, а наш герцог заявил, что образование должно быть доступно даже детям бедных крестьян! Если те являются коренными пруссами и у них имеются способности, то могут получить бесплатные знания в Университете, при условии, что впоследствии будут служить в герцогстве, каждый в своей должности…
Волькенштайн внимательно слушал магистра и всё больше убеждался, что со стороны сего увлечённого наукой человека наследнику ничего грозить не может. Между тем, Невиус упомянул и о том, что университетской профессуре даны невиданные доныне привилегии: их освободили от уплаты налогов, дозволив при этом заниматься пивоварением и рыболовством в Прегеле.
– Да что я вам рассказываю! – магистр порылся в складках мантии и достал свиток. – Пройдут года, потомки про нас и не вспомнят. Но если сей документ сохранится, то они поймут, что сделал для них этот великий человек! С вашего дозволения, любезный доктор, я зачитаю…
«Повелеваю всем и каждому из наших благородных прелатов и господ, представляющих рыцарство, дворянство, общины, города, сельское население и бюргерство, чтобы они все вместе, и каждый в отдельности настоятельно и непреклонно оказывали содействие Университету и его профессорам, студентам и сотрудникам во всех вопросах и делах, касающихся основ, регалий, привилегий, статутов, юрисдикции, содержания и свобод; избегали нанесения ущерба, не создавали препятствий Университету сами и не дозволяли того никому другому. А в случае необходимости все без исключения, кто бы то ни был, помогали защищать и охранять его интересы, во избежание сурового наказания, а именно, штрафа в 100 унций золота, который безо всякой пощады должен будет уплатить всякий, кто совершит деяние, причиняющее вред Университету. Писано в замке Кёнигсберг месяца апреля восемнадцатого дня, в день Святой Пасхи, в лето 1557 после Рождества Христова. Альбертус»…
Невиус мог бы ещё много интересного поведать любознательному доктору, но поездка быстро закончилась: процессия обогнула южную часть Замка, переправилась через Лавочный мост на Кнайпхоф и очутилась перед Кафедральным собором. Возле собора господа вышли из карет и направились к Университету.
Торжество началось ровно в десять часов. С праздничной речью выступил ректор Якоб Гурвиц. Произнёс он её на латыни. Ректор поведал о пути, прошедшем учебным заведением за минувшие двадцать лет, о выдающихся выпускниках и преподавателях, о щедрой помощи самого основателя Академии, герцога Альбрехта Бранденбургского и его ближайших сподвижников Филиппе Меланхтоне и Андреасе Осиандере, о первом ректоре Академии – Георге Сабинусе. Далее состоялось торжественное богослужение в Кафедральном соборе. И без того густонаселённый Кнайпхоф в эти часы был переполнен зеваками. Впрочем, удовлетворив любопытство, люди расходились по своим делам, коих у каждого было немало…
После мессы герцог Альбрехт пригласил учёных мужей Университета отобедать с ним в Замке. Доктор Волькенштайн, наблюдая за ним, нашёл, что сегодня герцог выглядел гораздо лучше, чем несколько дней назад, когда они беседовали на берегу пруда. Лицо его было мужественным и помолодевшим, а взгляд – одухотворённым. На голове – та же широкополая шляпа. Мощную фигуру облегал тёмный костюм, прикрытый белым плащом, на который был нашит чёрный «иерусалимский» крест. На широкой груди красовался металлический орденский крест на чёрной ленте. Сбоку – неизменная шпага-фламберг.
Дальнейшие события происходили в зале Московитов Королевского замка. К началу обеда он был заставлен массивными столами, покрытыми светлыми ажурными скатертями. Самый большой и роскошный стол – для герцога и близких ему людей. Остальные стояли рядами вдоль стен, с небольшими проходами для гостей. Посередине нашлось место и для придворных музыкантов. Доктор Волькенштайн был немало удивлён, узнав, что и во внутреннем дворе Замка накрыли столы для горожан. «Пусть придут и порадуются вместе с нами», – решил герцог Альбрехт.