– Увы, дорогой барон, – Вёллер приложил палец к губам. – Ради вашего же спокойствия... Для начала я хочу найти то место, где крысы устроили себе гнездо.
Утром 28 августа возле небольшой пристани близ Альтштадта, выстроенной ещё двести лет назад и укреплённой защитной стеной с четырьмя береговыми орудиями, пришвартовался одномачтовый когг[19]. Над ним развевался штандарт герцога Альбрехта. Река спряталась под одеялом утреннего тумана и тихо вздыхала, не торопясь просыпаться. На светлеющем небе висела ущербная полупрозрачная луна. Вскоре на берегу появилась процессия, состоящая из десятка человек в длинных тёмных мантиях. Со стороны могло показаться, что это – учёные мужи Академии. Все были степенны и немногословны. Их сопровождало такое же количество слуг: невысоких, расторопных парней в серых рубахах и чёрных чулках. Особо выделялся молодой человек, на голове которого красовалась квадратная академическая шапочка. Взмахом одной руки он подал команду грузиться на корабль, другая его рука была занята блестящей шкатулкой овальной формы, которую «молодой профессор» бережно прижимал к груди. Пятеро «учёных» и столько же слуг поднялись по скрипучему трапу на борт. Отдав последние распоряжения сопровождающим его людям, человек в мантии и академической шапочке тоже последовал на корабль. На ратуше Альтштадта часы пробили шесть, когда когг, подняв прямоугольный парус, тихо отчалил от берега и пустился вниз по течению Прегеля.
– Мессир, – обратился к «молодому профессору» один из людей, облачённых в мантии, когда корабль следовал по каналу в направлении Пиллау, – Почему вы решили отправиться в путь лично? Не возникнут ли лишние разговоры при дворе? Я мог встретить Магистра Вечности самостоятельно... – произнесено это было на латыни.
– Ни в коем случае, брат Зоннерлихт, – ответил «профессор». Правила нашего Устава не позволяют мне уклониться от личной встречи с Магистром. Твои волнения излишни: Шваубе сейчас проследует к герцогу в Тапиау и доложит, что я встречаю паломников, посетивших Святую землю и принесших новые тайные знания, которые будут использованы во благо Пруссии. К вечеру мы вернёмся в Кёнигсберг и приступим к нашим обязанностям. Святым обязанностям... Ты понимаешь меня, брат Зоннерлихт?
– Да, мессир. Нам предстоит инициация[20] трёх мастеров, трёх подмастерьев и одного просветлённого... Проклятый туман далеко разносит слова, неразумно брошенные болтливым ртом, – досадливо пробормотал Зоннерлихт.
– Успокойся, брат. Команда судна не знает латыни. А если бы кто-то её и знал, смысл наших речей не доступен их скудному разуму. Лучше проверь, готова ли каюта для Магистра и место для его багажа.
– Слушаюсь, князь Скала, – поклонился Зоннерлихт и ушёл выполнять приказание.
Скалих осторожно открыл серебряную шкатулку и погрузил пальцы внутрь. Вытащив кусочек пергамента и развернув его, первый советник герцога Альбрехта устремил свой взор на неоднократно читаные строки, затем закрыл глаза, пытаясь уловить смысл витиевато написанного стиха... «Ох, Мишель, – бормотал он, – любишь ты загадывать загадки». Туман, между тем, словно от лёгких взмахов ладошек утреннего ветерка рассеялся, и спина реки вновь заблестела, как лезвие отточенного рыцарского меча. Судно ускорило ход. Журчала рассекаемая форштевнем вода, поскрипывали снасти. Пауль Скалих, спрятав заветный кусок пергамента обратно в шкатулку, медленно перешёл на корму. Ноги, не привыкшие к морским путешествиям, предательски подгибались. Одной рукой приходилось придерживаться за части рангоута корабля.
Ни одно слово советника герцога, ни единый жест не ускользнули от внимания человека, усердно наводящего блеск на судовой рынде. Закончив работу с колоколом, матрос бесшумно переместился к корме.
– Курс на Бальгу, ваша светлость? – уточнил пожилой шкипер у Скалиха.
– Да. Как много времени займёт наш путь?
– При таком ветре через полтора часа будем на месте. Но обратно... потратим вдвое больше.
– Донские казаки – прирожденные мореходы, – усмехнулся Семён, опустошая кубок. – Наши славные предки с малых лет были приучены к седлу и к веслу струга. – Поэтому я сразу нашёл себе на судне дело и ничем не отличался от обычного матроса, что позволило слушать разговоры нашего малопочтенного господина и наблюдать за ним.