– Что было дальше?
– Потом погрузили на борт ящики и отчалили. К своей поклаже матросов не подпускали. Перетащили сами. А ящики довольно тяжёлые – два человека поднимали их с большим трудом. Сделаны из дерева и обиты кованым железом. Размеры – локоть на три. Мне показалось, что от них исходил весьма неприятный запах. Словно внутри находилась какая-то гниль. Но охраняли их очень строго. А по прибытию в Кёнигсберг, кладь сгрузили в пакгауз в Альтштадте.
– Сколько было ящиков?
– Семь.
– Семь… – задумчиво повторил Вёллер. – Для инициации, то есть, физического воплощения трёх подмастерьев, трёх мастеров и одного просветлённого. Семерых неизвестных нам господ...
– Для каждого – свой ящик, – подсказал Семён. – Значит, для воплощения... А мне эти ящики показались похожими на гробы.
Оба надолго задумались. Им было над чем поразмыслить. Колдовство и сатанизм, казалось, напрямую связаны с деятельностью Скалиха. В этом они всё более убеждались. А всего двумя днями ранее произошло следующее...
26 августа Семён Жменя следил за домом Пауля Скалиха. Разувшись, он закатал штаны до колен и устроился на берегу Замкового пруда с ореховой удочкой, которую купил у рыбака, возвращавшегося с Прегеля. Место для рыбалки казак выбрал не очень пригодное, но зато оттуда открывался неплохой вид на ворота резиденции советника герцога. Казак уже неплохо разбирался в окружении Альбрехта и многих приближённых знал в лицо. Семён нарочно облачился в «живописные» обноски, всем видом показывая, что он – обнищавший горожанин, пытающийся выловить себе на ужин хотя бы фунт мелкой рыбёшки. Он был уверен, что не вызывает ни у кого подозрений. Изредка к нему подходили зеваки, стояли, наблюдали за поплавком и уходили. А один из них заметил:
– На реку сходи, на остров Ломзе. Там если поймаешь, так будешь сыт, а тут… На прошлой неделе у мостов рыбак в лодке с сомом тягался. Намотал лесу на руку, а рыбина его дёрнула… Сама чуть ли не с человека! Бедняга едва не утоп, да Господь сохранил…
Некоторые приходили в резиденцию Скалиха открыто, не таясь, иные с опаской. Были и те, кто старался проникнуть к всемогущему советнику герцога вовсе незамеченным. Казак напрягал свой слух в надежде уловить обрывки разговоров людей, посещающих этого подозрительного господина. Иногда увиденное или услышанное побуждало его к немедленным действиям, хотелось бежать к Вёллеру с докладом, но он останавливал себя, ибо свято чтил Кодекс дипломата, который гласил: «Наша сила не в порывах, а в нерушимом спокойствии».
Утром того же дня Вёллер находился в Тапиау. Он собирал информацию о первых помощниках Скалиха. Так получилось, что, следуя за Зоннерлихтом из резиденции герцога Альбрехта, доктор оказался недалеко от дома советника его светлости, где прервал слежку и связался со своим другом. Поскольку уже темнело, и на улицах кое-где зажгли фонари и факелы, оба решили отправиться на отдых и там поделиться полученными сведениями. Пока было ясно одно: Скалих и его приближённые готовились к встрече какого-то таинственного и чрезвычайно важного гостя. Друзья уже собирались уходить, как во дворе дома Скалиха послышался какой-то шум. Напарники затаились в зарослях кустарника, куда не проникал свет от горящих факелов. Наконец, ворота со скрипом раскрылись, и на улицу вышел человек в плаще. Он остановился возле дома и замер, поджидая кого-то ещё.
– Он самый, Зоннерлихт, – шепнул Вёллер. – Я к нему настолько пригляделся, что узнаю и в кромешной тьме.
Вскоре к первому объекту присоединился другой человек. Тоже – длинный плащ и надвинутый на голову капюшон.
– Его дружок Шваубе, – заметил Жменя. – Вышагивает, словно журавль на меже.
– Посмотрим, что они затеяли...
Ждать пришлось долго, около часа. Два стоящих в тени человека, изредка переговаривались, поглядывали по сторонам и прислушивались. К этому времени улицы города полностью обезлюдели. Кёнигсберг, намаявшись за день, спокойно отходил ко сну. Наконец, убедившись в безмолвии ночных улиц, Шваубе что-то негромко сказал, повернувшись к дому. Ворота вновь распахнулись, и со двора выехала повозка, запряжённая мулом, погоняемым возницей. Трое малорослых людей в тёмных одеждах сопровождали её. Зоннерлихт и Шваубе уселись рядом с возницей, и процессия тронулась в путь по пустынным улицам Кёнигсберга.