А вот работа была для него всем! В трудах Ледовской забывал о еде, сне и отдыхе. Например, при подготовке докторской диссертации, он едва не потерял зрение, просидев несколько суток подряд у микроскопа и монитора компьютера. От физического истощения и нервного переутомления его пришлось спасать в клинике. Чудак и добряк, с искренней, как у ребёнка, улыбкой. Внешне – настоящий «Рассеянный с улицы Бассейной»! Но нет, «ботаником» он никогда не был, наоборот, отличался сильным и целеустремлённым характером. «Верьте в себя, даже когда в вас разочаровался весь мир!» – повторял он своим студентам. Вырос Арсентий в семье военного, вдоволь покочевал с родителями по гарнизонам, но в каждой новой школе всегда считался лучшим учеником в классе. Отец говорил ему: «Добро должно быть с кулаками», поэтому, как и все мальчишки, он проказничал, а случалось – дрался, но всё равно с самого детства казался сверстникам немного «не от мира сего», потому что много читал, любил учиться, избегал пустого времяпровождения и часто задумывался над «взрослыми» проблемами. Он славился своей эрудицией и интересовался буквально всем: историей и искусством, музыкой и танцами, археологией и астрономией. Всякая наука казалась ему непаханой целиной, требующей освоения, а каждая мало-мальски стоящая теория – узкой тропинкой, из которой ему предстоит сделать широкую дорогу. Стоит ли говорить о том, что история Кёнигсберга также вызвала у него живейший интерес? Он общался со многими калининградскими краеведами и принимал участие в заседаниях их клуба.
В медицинском институте Арсентий неожиданно увлекся высшей математикой и теорией симметрии, которые не были предусмотрены учебной программой. На лекциях по клиническим дисциплинам студент Ледовской листал учебники с «многоэтажными» формулами, мечтая когда-нибудь «просчитать» с их помощью всю физиологию человека. Он твёрдо уверовал в утверждение Галилео Галилея, что «книга природы написана на языке математики, её буквами служат геометрические фигуры, без коих человеку невозможно понять её речь». Встретив «благодарного» слушателя, Арсентий мог часами рассказывать ему о своих необычных идеях и планах, которые обычно казались всем фантастическими и невыполнимыми. Лет в тридцать-сорок Арсентий, будучи весьма перспективным учёным, пользовался большим успехом у студенток и аспиранток, но семьёй так и не обзавёлся. «У меня категорически нет для этого времени, – говорил он друзьям, – к тому же я давно повенчан с наукой». Своим главным научным направлением он избрал выращивание в лабораторных условиях искусственных тканей и органов для нужд трансплантологии. Профессора приглашали на различные симпозиумы, а работы печатали в научных журналах. Ему надоедали падкие на сенсации журналисты, но денег на «сомнительные» исследования не выделяли. А когда у американских и корейских коллег стали выходить статьи с ошеломляющими результатами опытов, основанными на его теоретических разработках, Арсентий Ледовской перестал информировать университетское начальство и учёный мир о своих достижениях. Он начал работать «на себя»… Никого не посвящая в свои секреты, профессор привлекал самых талантливых аспирантов и студентов для решения небольших локальных задач, определённых расчётов, и они трудились над этим, чтобы получить всего лишь очередной зачёт. Работа успешно продвигалась, а учёный всё больше становился затворником, опасаясь того, что грядущая Нобелевская премия уплывёт из России за рубеж…
В семь вечера в Государственном архиве Калининградской области, в помещении, где обычно заседали краеведы, Арсентия Ледовского ожидал Авенир Петрович Овсянников. Он сидел в кресле за широким столом. Пожилой исследователь выглядел молодцом: седые волосы, зачёсанные назад, прямой нос, строгое вытянутое лицо, а также жёсткий, сосредоточенный взгляд делали его похожим на политического деятеля времён Леонида Брежнева. Рядом с ним находился писатель и историк, член правления Калининградского клуба краеведов Леонид Моисеев, круглолицый, черноволосый человек в очках, лет сорока пяти. Перед собой он поставил раскрытый ноутбук. Поскольку Арсентий Александрович прекрасно знал обоих, то сразу перешли к делу.
– Рад приветствовать, господ кладоискателей! – с улыбкой провозгласил Ледовской. – Прошу меня извинить, уважаемые краеведы, но я вырвался максимум на час, – добавил он, усаживаясь за стол.