– Всё в порядке, – произнёс он как можно жизнерадостнее. – Рад видеть тебя в добром здравии!
Лицо гуманоида, прежде выражающее некоторую растерянность, сменилось маской задумчивости, а возле переносицы появилась чуть заметная складка: шёл процесс узнавания интонации и смысла слов.
– Готовься стать человеком, – добавил профессор, вернувшись к компьютеру и сверяя данные датчиков. – Надеюсь, ты будешь хорошим парнем… И достойным членом нашего общества.
Андроид издал невнятный звук, кажется, он пытался что-то ответить, но рта не раскрыл. Затем его губы расползлись в искренней детской улыбке, впрочем, она вскоре исчезла. Конечностями он шевелить не мог, поскольку Арсентий держал их «парализованными».
«Ну что, уважаемый профессор, начнём?» – взглянул Ледовской на портрет коллеги.
«С Богом, сынок», – ответил Пирогов.
Арсентий достал блокнот, в который занёс заклинание, взятое из рукописи Вёллера, и вставил «флешку» в «музыкальный центр».
– С Богом! – произнёс он и нажал кнопку воспроизведения.
Помещение заколыхалось от протяжных звуков саксофона, которые были столь печальны, что напоминали щемящую боль, которую мы испытываем, когда влюблены. Мелодия ворвалась в лабораторию, заставив чаще биться неутомимого барабанщика – сердце Арсентия, заполнила собой каждый уголок, проникла в каждую щёлочку. «Бриллиантовые» ноты играли своими гранями, вибрировали, дышали и пульсировали, превращая таинственную энергию в осязаемое вещество, создавая сгустки времени в безмерной, бесконечной глубине окружающего пространства. Арсентию даже показалось, что он сам стал важной частью этой светлой музыки. Но вдруг… замерцал свет в лампах и потемнел экран компьютера… С дрожью в сердце Арсентий наблюдал, как в глубине помещения, буквально из пустоты материализуется огненный шар, как он наливается «дьявольским» светом и начинает плавное движение.
– Magna vi et animiet diabolica ignis! Aeternitatis gloriam! – чётко, хотя и с дрожью в голосе, произнёс профессор.
Огненный шар, похоже, понял команду. Он остановился, словно осматриваясь. Наконец, обнаружив предмет своего воздействия, медленно поплыл к андроиду. Ледовской испытывал небывалое нервное напряжение: его всего трясло. Одновременно где-то в животе, будто вспыхнул какой-то уголёк, который начал расти, раскаляясь и заполняя всё тело. «Ещё секунда, и я взорвусь!» – подумал учёный. Но ничего страшного не произошло. Внутренний огонь стал затухать. Шаровая молния опустилась ниже и теперь почти касалась лица андроида. Тот закрыл глаза, словно чего-то ожидая. Раздался оглушительный хлопок и Арсентий потерял сознание.
Профессора вывел из забытья настойчивый стук в дверь. Кто-то ломился в лабораторию. С трудом разлепив глаза, Арсентий с удивлением увидел ножку стола, перевёрнутую чашку, край ковровой дорожки и расположенную по диагонали линию горизонта, роль которого играл кафельный пол…
– Арсентий Александрович, с вами всё в порядке? – слышалось из-за двери.
– Всё – отлично, – поспешил успокоить персонал Ледовской, поднимаясь на ноги.
– Мы слышали что-то похожее на выстрел…
– Не волнуйтесь, выстрела не было. Был хлопок, но это – рабочий режим. Извините, что забыл предупредить. Больше такого не повторится!
– Ну, слава богу! А то мы подумали… – голоса за дверью стихли.
В помещении ощущался запах озона. Только сейчас Арсентий обнаружил, что он, придя с улицы, даже не снял с себя куртку. Вздохнул почти обречённо, куртку снял и повесил в шкафчик, облачился в белый халат.
«Вот что значит охотничий азарт…»
«Бывает, коллега», – отозвался неунывающий Пирогов.
И надо бы подойти, посмотреть, что натворил взрыв шаровой молнии, может, разлетелось всё вдребезги, но было боязно. По идее, там, на поддоне сейчас должно лежать качественно иное существо… Арсентий не спешил ознакомиться с результатом своего эксперимента. «Нужно подготовиться к этому внутренне», – решил он и сначала включил чайник. Затем «реанимировал» радио и посмотрел на часы. После обеда у него практические занятия. Хочешь – не хочешь, а учебный процесс прерывать нельзя. Ведь студенты – это... – вспомнилась расхожая преподавательская шутка, – это – объективная реальность, плавающая на поверхности знаний и ныряющая в её глубины два раза в год на сессиях.