– А как поживает ваша нынешняя супруга, Анна Мария Брауншвейгская?
– О-о, – герцог улыбнулся. – Анна Мария подарила мне наследника, ему уже одиннадцать! Но теперь ей скучно в обществе старика, – он улыбнулся ещё шире. – Ведь ей всего тридцать два. Она часто отлучается к себе в Нойхаузен, где проводит время в чтении и беседах с учёными людьми, а также по-своему обустраивает свою резиденцию. Благодарю тебя, дружище Томас, с ней всё в порядке.
«Скалих и Анна Мария? – мелькнуло в голове у астролога. – Что ж, очень может быть! Оба молоды…» Вопрос же задал такой:
– А как себя чувствует ваш наследник Альбрехт Фридрих?
Видя, как герцог изменился в лице, доктор Волькенштайн понял, что он близок к разгадке мучившего его вопроса.
– Спустимся к Замковому пруду, – предложил Альбрехт. – И я тебе всё расскажу…
Они начали постепенно удаляться от северного крыла Замка. Бравые «гвардейцы» фон Трейта, зная обычный маршрут герцога, предусмотрительно заняли новые позиции, ограждая своего правителя от нежелательных встреч. Ветер дул в лицо, правда, сил у него заметно поубавилось. Оранжевое пятно солнца, изредка проглядывая сквозь растрёпанные тучи, приблизилось к крышам Трагхайма, находящегося на западе от Замкового пруда. Поверхность воды тускло поблёскивала, покрывшись мелкой рябью, словно «гусиной кожей».
– Прежде я любил посидеть здесь с удочкой, – вспомнил герцог, когда оба собеседника приблизились к водоёму. – С обыкновенной ореховой удочкой. А поплавок у меня был из сосновой коры, вощёный. И ловил я вьюнов.
Они помолчали. С обоих берегов пруда, с Трагхайма и Росгартена слышался цокот подков и скрип колёс – народ возвращался с альтштатского рынка. Редкие прохожие, завидев стражников и важных персон, прогуливающихся неподалёку от замка, тут же удалялись, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания охраны.
– Именно о наследнике я и хотел с тобой поговорить, мой друг. Я не могу определённо сказать, насколько серьёзно он болен, да и болен ли вообще? По двору кто-то распускает слухи о том, что Альбрехт Фридрих не в себе, что он слабоумен и даже помешан…
Тяжело вздыхая и тщательно подыскивая нужные выражения, герцог поведал старому другу о своём сыне, несчастном Альбрехте Фридрихе. С его слов, младенца вскармливала кормилица, болеющая сифилисом. Видимо от этого, а может быть, от перенесённых в раннем детстве простуд, наследник и начал страдать душевной болезнью.
– Мой дорогой друг, то, что я тебе рассказываю, должно остаться тайной. Я не хочу, чтобы подтвердились мои худшие опасения, но и утаивать от тебя ничего не стану…
Итак, герцог Альбрехт страстно желал сына. Анна Мария родила его на четвёртом году их брака. Странности начали проявляться сразу после рождения ребёнка. Он долго не давался в руки, кормить грудью его приходилось довольно своеобразно: кормилица наклонялась над ним, и малыш ловим сосок губами.
– Фридрих до сих пор не терпит ничьих прикосновений, даже материнских рук, – тихо говорил герцог, отрешённо глядя куда-то в сторону. – Мальчик очень пуглив: лёгкий хлопок ладонями может вывести его из себя...
Рассказывая эту грустную историю, герцог менялся на глазах, превращаясь в дряхлого старика. Он сообщил о том, что наследник время от времени теряет всякий интерес к окружающему, замыкается в себе и может часами сидеть, глядя в одну точку. В эти периоды в его глазах различима только тоска и страдание. Он не терпит проявлений ласки, а присутствие рядом кого-либо из слуг или членов семьи только раздражает его.
– Итак, – заключил доктор, едва герцог закончил свою горестную речь, – наследник нелюдим и малообщителен. Но слабоумен ли он? Сомневаюсь. Те симптомы, что вы перечислили, свидетельствуют о наличии меланхолии, но её можно вылечить.
– Придворные лекари утверждают, что он неспособен ни к учёбе, ни к управлению герцогством! И лекари, и советники. Порой мне кажется, что они умышленно вводят меня в заблуждение. Но всякий раз обнаруживаются новые факты, которые отметают напрочь все сомнения в его недугах и надежду на исцеление. Мой сын, моя самая великая драгоценность… Иногда мне говорят, что он пошёл на поправку: учит латынь, историю, философию, рассуждает о политике. А потом утверждают, что это были лишь временные прояснения рассудка. Я начал подозревать: нет ли среди придворных заговора? Но для чего им так больно ранить любящее отеческое сердце?