– Как, разве вам не сказали, что я слабоумен?
Некоторое время доктор находился в замешательстве, не зная, что ответить. «Высокий лоб наследника, форма носа и густые брови свидетельствуют о его способности к ясному мышлению и усвоению различных наук, – мелькнуло в голове Волькенштайна. – А так же о решительности и целеустремленности. Длинные пальцы рук говорят о хорошо развитых эстетических наклонностях и возвышенных эмоциях». Более подробно он смог бы рассказать о его состоянии чуть позже, после исследования холмов и линий ладони, которые наиболее точно предсказывают будущее и повествуют о прошлой жизни человека.
– Слабоумие не лечится, ваше высочество, – произнёс Томас, глядя в глаза принцу. – Зато «лечатся» ложные слухи и исправляются врачебные ошибки.
«Конечно, он по-своему необычен и даже странен, – думал доктор о наследнике. – Но кто из нас не подвержен странностям? Quis hominum sine vitiis[7]? Допускаю, что мальчик замкнут и даже подавлен. Но у выдающихся людей иногда встречаются такие особенности. Просто они не вписываются в общепризнанные рамки поведения. Ну и что? Это ничуть не мешает им создавать гениальные творения. Но слабоумие? Нет, на первый взгляд, очень сомнительно... Или я сужу предвзято? Не хочу, чтобы подтвердились опасения старого герцога? Что ж, присмотримся ещё внимательнее…»
– Вы что же, проявляете к принцу врачебный интерес? – напрямую спросил доктора лейб-медик Титиус, заподозрив того в повышенном внимании к Альбрехту Фридриху. – Поверьте, это – излишне. Он находится под неусыпным наблюдением. К его услугам – лучшие и весьма почтенные доктора. – Тут он слегка поклонился, демонстрируя тем самым и собственную значимость.
Выглядел придворный врач, как монах. Тёмная сутана, чёрная шляпа, выпирающий живот, крючковатый нос на одутловатом лице и кустистые брови, почти закрывающие глаза, делали его похожим на старого, нахохлившегося ворона. Сама беседа происходила в гостиной, расположенной в Альбрехтсбау. Стены её украшали полотна Брейгеля Питера Старшего, а также некоторых итальянских мастеров. Потолок гостиной только собирались расписывать, но, когда начнутся эти работы, пока не было известно. Рядом с врачами сидел наследник. Он молчал и сосредоточенно рассматривал ногти на своих руках. Весь его вид показывал, что ему скучно с присутствующими, и он был бы рад скорее от них избавиться.
– Да, сударь, – ответил лейб-медику Волькенштайн. – У меня богатая врачебная практика, но я прибыл сюда не за этим. Признаюсь, о болезни наследника я узнал, уже будучи в гостях у его светлости герцога Альбрехта. Он посчитал, что я способен предложить что-то более действенное, чем все придворные врачи.
– Излишняя самоуверенность может вам сильно помешать… – елейным голоском пропел Титиус. Чувствовалось, что начинается словесная дуэль.
– Пока же я могу сказать лишь одно, – невозмутимо продолжил Волькенштайн, – нет верного лекарства от неверного образа жизни! Обычно больному подробно рассказывают о том, как, когда и сколько принимать пилюль, но забывают о питании, сне и прогулках. А это, как раз – самое важное! Как вам известно, я прибыл на торжественную встречу в честь двадцатилетия основания кёнигсбергской Академии. Но врач – всегда врач: наш долг не знает отдыха.
– Как же вы правы, сударь, – слащаво улыбался оппонент. – Единственное, что может спасти наследника… или оттянуть тот исход, которого мы все боимся, это – отдых среди лесов и полей. Его высочество любит уединение и покой, вот пусть и поживёт в тиши под нашим присмотром в замке Нойхаузен. На данный момент только это пойдёт ему на пользу…
К беседе докторов присоединился Якоб фон Шверин, сухощавый господин высокого роста, с круглой лысой головой, крупным носом и выдающейся вперёд нижней челюстью. Его лицу, казалось, была чужда мимика: оно постоянно оставалось отстранённым и безмятежным, лишь в серых глазах улавливалась какая-то грусть. Две глубокие складки у переносицы наставника наследника свидетельствовали о том, что мыслительный процесс учителя – явление довольно частое и охватывающее продолжительные периоды времени.
– Дорогой доктор, мы наслышаны о вас, как об известном хироманте и астрологе. Не могли бы вы рассказать, как данные науки помогают вам в лечении больных?
Волькенштайн был рад вмешательству фон Шверина. От Титиуса исходил такой заряд подозрительности и страха, что поддерживать разговор становилось всё труднее.