В гостиной что-то скрипнуло.
Самсонов тут же вышел из оцепенения и крепче сжал лопату. Он боялся дышать и весь обратился в слух.
Какое-то время за дверью всё было тихо. Потом раздался короткий стук о дерево. Будто кто-то сильно ударил костяшкой по полу. Самсонов вот-вот готов был впасть в истерику – он не мог понять, мерещатся ли ему звуки или же происходит то, о чем он думал. То, чего он боялся, чего стыдился, но ждал этого – так долго…
Вскоре раздался еще один короткий стук, и еще. Пол в гостиной зашуршал: нечто за дверью волокло за собой что-то влажное и тяжелое. Раздался мелодичный тихий стрекот – короткая очередь булькающих горловых звуков, не похожих на голос ни одного божьего создания. Этот стрекот заставил сердце Самсонова биться быстро и яростно. Вены на висках вздулись от напряжения. Самсонов узнал его – спустя тридцать лет он ни с чем бы не спутал этот ужасный звук.
Снаружи всё смолкло. Ветер перестал колыхать листву деревьев. Пение сверчков прекратилось. За дверью также было тихо. В темноте Самсонов слышал только крик собственных мыслей. Всё как тогда, в прошлый раз. Он почти задыхался, от гнетущего ужаса позабыв дышать. Он боялся, что принял желаемое за действительное…
Вязкая тишина длилась бесконечно долго. Глаза Самсонова забегали из стороны в сторону. Ладони, привыкшие к долгому и тяжелому труду, заболели от напряжения. Холодный пот прошиб его и заструился по вискам.
– Мама? – услышал он голос маленького мальчика. – Мам?
Крик разорвал ночную тишину, в воздухе лопнуло, в ушах зазвенела кровь.
Кричала девушка – истошно, захлебываясь, рыдая от невыносимой боли. Страшная возня зашумела в гостиной. Самсонов сидел и не открывал дверь. Молодые люди вскочили с постелей. Самсонов слышал всё и только и мог, что представлять – как и в прошлый раз, – что происходит в гостиной. Вскоре закричали и парни. Невообразимый шум врывался в уши Самсонова. Крики перемежались воплями боли, хлесткими ударами, топотом ног и нечеловеческих лап. Звериный – нет, сверхъестественный клекот, порождаемый неведомый тварью, заглушал вопли ужаса. Самсонов слышал, как ломаются под жестокими ударами кости, как рвется человеческая плоть и выплескивается наружу теплое, влажное, липкое… Он думал, что сходит с ума.
– Мам? – мальчик плакал и звал маму, но боялся войти в гостиную. Крик отца был удивительно тонким, беспомощным, а младшие сестры мальчика визжали на ужасной, запредельной частоте, пока их перерезанные горла не заклокотали кровью.
На пол падало что-то мягкое, раз за разом. Несколько раз короткой дробью по дереву ударили капли – багровые и тяжелые.
Самсонов дрожал и едва сдерживался, чтобы не закричать самому. Он ждал и снова чувствовал себя мальчиком – мальчиком, в чью жизнь ворвался не поддающийся описанию ужас. Мальчиком, которого после будут мучить ночные кошмары с печью, что пожирает его заживо и затягивает в бездну злой и голодной мерзости. Мальчиком, который будет от страха заикаться всю оставшуюся жизнь.
Затем всё стихло. Напоследок Самсонов услышал, как что-то тяжело шлепнулось на пол – будто в глубокую лужу, – расплескав вокруг брызги…
Самсонов выдохнул и часто задышал. Его руки дрожали. На какое-то время он впал в ступор, не понимая, где он и что происходит, словно очнувшись от тяжелого кошмара. Однако нельзя было терять ни минуты.
Взяв себя в руки, Самсонов встал и отворил дверь в гостиную.
Она превратилась в зловещую декорацию. Всё в ней сообщало о недавнем богомерзком пиршестве: багровые лужи отражали блики луны, неровные тени изрезали стены и едва шевелились. Невозможно было разобрать, что где лежит. Люди, еще недавно живые, молодые, сильные, радовавшиеся жизни, теперь не походили на себя. Останки лежали в кошмарном хаосе, как после сильного взрыва. Никто бы не смог понять, кому принадлежали ошметки плоти, конечности, вывернутые наизнанку внутренности – всё валялось, свисало с мебели, стекало на пол.
И посреди этого невыразимого кошмара лежало оно, чей облик не давал Самсонову спокойно засыпать более тридцати лет – слишком долго, чтобы Самсонов сохранил человечность, слишком долго, чтобы оставаться в здравом уме.
Тварь, которую он жаждал изловить столь долгое время, наконец лежала перед ним. Уставшая, нажравшаяся человеческой плоти, как и тогда, в самый первый раз, она лежала и издавала булькающие звуки. Она спала.
Самсонов медленно подошел к ней, боясь смотреть в упор – настолько отвратительны были ее черты, настолько чудовищен ее облик, что разум тотчас восставал и норовил пропасть в небытие. Мешковина едва не трещала в жестких, сильных руках, челюсть сводило судорогой от ненависти и ужаса, завладевших Самсоновым. Он накинул мешковину на чудовище, стянул и крепко перевязал ее. Тварь не шелохнулась.