Но Зое не просто труп, а труп с грузом за согнутой спиной. Она кукла, за которой наблюдают сотни мертвых глаз. Ее обязанность — оправдать смерть погибших. Это наследие, оставленное Эрвином.
Чужие пальцы тронули ее за руку, которая неистово дрожала. Леви смотрел на тяжело дышавшую Ханджи, посмевшую на непозволительный миг поддаться эмоциям. Прилив стыда окатил ее тут же.
— Ханджи, я все-таки выжил, — скорее устало смиренно прохрипел Леви, тихо ощупывая повязки на лице, а когда он понял, что лишился двух пальцев на правой руке, его глаз блеснул неверяще, затем потухла сталь, померкла. Как умирает звезда на небе.
— Я слишком слаба, чтобы отпускать тебя сейчас, Леви, — тихо ответила Ханджи, смотря на огонь, — не оставляй меня, пожалуйста.
— Спокойно.
Ханджи наклонилась к нему и поцеловала в губы. Легко, почти невесомо. Ей всегда было интересно узнать, какие они на вкус и ощупь. Соленые, сухие. Злые. Его.
Это такое безумие. Разум совсем вышел из-под контроля и думает, что раз конец света наступил, то можно предаваться свободе, годами находившейся под властью головы. Ханджи улыбнулась. Пора раскинуть крылья. Она знает, что смерть ее близка: вот стоит рядышком, дышит прямо в затылок и шепчет что-то. Только вот деревья, злые и грустные, не дают расслышать. Мстят.
— Мы годами мучали их, цеплялись за них, вгрызались наконечниками за стволы, лили их кровь. Они смотрят на нас злобно, ты видишь?
— Титаны? — Леви удивленно смотрит назад, где за кромкой света стояла сплошная тьма.
— Нет, Леви, деревья, — Ханджи едва слышно посмеялась.
— Ханджи…
— У них есть память. Я уверена.
Сердце Ханджи болит. Как просто.
— Я прятала свое лицо за учебниками, я говорила с титанами, как сумасшедшая, специально хранила на коже грязь. И все ради тебя, Леви. Мне хотелось, чтобы ты всегда был рядом и смотрел на меня по особому. Я не могу знать, что такое любовь, и не уверена, что люблю тебя, но мне не хватает воздуха, когда тебя нет рядом со мной.
— Почему ты говоришь это сейчас, Ханджи? — на лице Леви абсолютное безразличие, снова он притворяется хладным существом, тоже врет. Их отношения строились на сплошном вранье. Почему никто ничего не пытался что-то изменить?
Если бы она сказала ему правду, то попытался бы он измениться ради нее и поверить в то, что достоин получить надежду? Все эти годы, потерянные за — теперь уже — бессмысленную войну, они могли посвятить друг другу и закончить свои судьбы за стенами, вдали от свободы, влились бы в массу, так ненавистную и презираемую, получили бы скучное счастье, которое не наполнило бы их сосуды. Кровь, кровь и снова кровь; они дышали им, ломали кости свои и чужие, существовали ради смерти, были готовы умереть в любой миг и жизнь приносила удовольствие, а счастье — это не удовольствие. Для них счастье не существует.
— Я не жалею, что моя жизнь была такой, — Ханджи взглянула на Леви. Теперь он смотрит по-настоящему. Его глаз мертвый, губы приоткрыты. Они держат друг друга за руки, а кровь пропитывает их кожу. Непривычно тепло от этой красной влаги.
Память ее пропадает, будто кто-то проливает внутрь черные чернила. Иногда конечности контролировать невозможно: ищут в кармане револьвер, не полюбоваться, как в первый раз, а в этот раз испытать на деле.
— А я жалею, — делится Леви, приподнимаясь на локтях, его лицо совсем близко к лицу Ханджи, пару сантиметров — и можно услышать пульсацию под ее необычной кожей. — Все было паршиво, кроме тебя и Эрвина. Я хочу сказать тебе кое-что и пусть это услышат только злые деревья и будут полны ненависти за то, что они не способны говорить.
Ханджи застыла, заставляя кровь стынуть. Она почувствовала, как деревья тоже вдруг замерли, наклонились ниже, сгибаясь к земле, в попытках услышать Леви. Даже не шепчутся.
— Я бы посвятил свое сердце тебе, — специально тихо говорит Леви, улыбаясь краем зашитых губ, — потому что в отличие от тебя, я немного знаком с этим ужасным чувством как «любовь». Любить тяжело и больно, Ханджи, поэтому не люби.
Ханджи только послушно кивнула, чувствуя в его словах правду. Сейчас Леви не врет, тоже понял, что ей конец.
Деревья выпрямились, разочарованно треща корой и пропуская одинокий ветер сквозь густые кроны. «Какие глупцы», — подумали они и замолчали.
Конец