— Нет, не мог бы.
— Мог бы, не спорь.
— Я не хочу превращаться в такую зубрилу, как ты.
Шарлотту вечно обвиняли в том, что она зубрила, и в какой-то мере это действительно было так. Она отличалась весьма незаурядными способностями, и ей на самом деле учеба доставляла удовольствие; в результате она стала настолько круглой отличницей, что среди ее одноклассниц появилось и прижилось выражение «я самая первая, не считая Шарлотты Уэллес». Она не просто одинаково хорошо успевала и по естественным, и по гуманитарным предметам — она блистала по всем предметам без исключения; на экзаменах в конце учебного года ей удалось добиться почти неслыханного результата — высших оценок по латыни, математике и французскому языку. Математику она любила больше всего и занималась ею не только для того, чтобы что-то выучить, но и просто для отдыха; вечерами, когда другие девочки писали письма своим мальчикам, вышивали или смотрели телевизор, Шарлотта с удовольствием решала сложные задачи и уравнения.
— Я собираюсь вести собственное дело, — отвечала она, если кто-нибудь интересовался, чем она собирается заняться, когда станет взрослой. — Возможно, банк. Как мой дедушка. А может быть, стану адвокатом.
Макс рассказал, что Фэншоу, один из мальчиков в его школе, тоже считал их всех не родными, а приемными: «Потому что мы все так не похожи друг на друга и все такие странные, но каждый по-своему». Макс в ответ ударил Фэншоу, и тогда тот наговорил еще больше и даже сказал, что слышал, как его мать говорила о том же самом. Сестрам Макс заявил, что подобное предположение ему нравится: может быть, его отцом был какой-нибудь интересный человек, кто-то вроде цыгана или бродяги, а не самый заурядный граф; Георгина всерьез расстроилась и сказала, что ей становится нехорошо от одной только мысли, что ее родителями могут оказаться чужие люди, и будто она страшно боится узнать нечто в этом роде; Шарлотта приказала им обоим заткнуться, потому что все такие разговоры просто чушь, ей мама сама об этом говорила и заверила ее, что это неправда; но все-таки и сама Шарлотта не в состоянии была полностью и окончательно выбросить эту мысль из головы. С Вирджинией заговаривать больше на эту тему не имело смысла, в последний раз она так на нее рассердилась (как-то странно рассердилась, подумала Шарлотта, припоминая тот случай: как будто она… что? испугалась?). И Александру подобный вопрос она уж точно не могла бы задать. Придется действовать как-то иначе.
Вирджиния уехала на несколько дней в Лондон; Шарлотта как-то утром дождалась, пока все занялись своими делами, потом зашла в кабинет матери и открыла нижний ящик ее письменного стола — очень медленно и осторожно, словно содержимое ящика могло выпрыгнуть и ужалить ее. «Я похожа сейчас на Пандору с ее ящиком», — подумала Шарлотта, недовольная и собой, и своим страхом. Руки у нее были холодные, влажные и слегка дрожали; прежде чем достать из ящика папку, на которой было написано ее собственное имя — «Шарлотта», — и открыть ее, она на мгновение зажмурила глаза. В папке с самого верха лежало ее свидетельство о рождении.
— Ну вот видите, все действительно так и есть. Мама говорила правду. Можешь передать это Фэншоу, Макс, и, если хочешь, треснуть его еще раз. Все в порядке, мы действительно родные, а наши родители — мама и папа, это точно.
— Ты сама догадалась посмотреть наши свидетельства? — восхитилась Георгина. — Ну и умная же у тебя голова, Шарлотта. Тебе надо будет стать сыщиком, когда вырастешь.
— Ну нет, я хочу вести собственное дело, — возразила Шарлотта. — Какое-нибудь очень большое и мощное дело. Вот это мне понравится.
— Тебе надо как-то избавиться от этого дурака Фредди и стать во главе дедушкиного банка, — заявила Георгина.