Она вылезла из машины, очень медленно поднялась по ступенькам ведущей к дому лестницы, повернула за угол, где с южной стороны дома была небольшая дверь, которой часто пользовались члены семьи, и вошла, так ни разу и не оглянувшись назад.
Шарлотта прошла вниз, на кухню, и постояла там некоторое время, оглядываясь по сторонам. У нее было такое ощущение, будто она попала сюда впервые в жизни, никогда раньше не видела того, что ее сейчас окружало; она даже вообще не могла понять, где находится.
Потом она подошла к шкафу с посудой, достала кружку и согрела себе немного молока. Усевшись за стол, она уставилась перед собой и принялась обдумывать услышанное, пытаясь и осмыслить суть того, что узнала, и разобраться в собственных чувствах.
Разумеется, она сейчас в замешательстве, но этого и следовало ожидать. И паникует. Однако, поразмыслив, Шарлотта поняла: замешательство это вызвано не столько услышанным ею, сколько собственной спокойной, безропотной готовностью допустить, что в этом услышанном может быть изрядная доля здравого смысла. Во всяком случае, по сравнению с их прежней версией о том, что они приемные, такой вариант представлялся куда более возможным.
Вся ее душа восставала и против такой возможности, и против внутреннего примирения с ней. Но тем не менее она признавала эту возможность, хотя сама не могла бы объяснить почему. Большинство людей, столкнувшись с тем, с чем пришлось столкнуться ей, испытали бы гнев, возмущение, стали бы все отрицать. Почему же она ничего подобного не чувствует и не делает? Ее родители всегда производили впечатление вполне счастливой пары. Конечно, мама часто отсутствовала, но когда она возвращалась из своих поездок, отец всегда был страшно рад ее видеть, он веселел уже накануне ее возвращения, ходил по дому, что-то напевая. Они никогда не ссорились, ну почти никогда. Отец ни разу в жизни не сказал ничего хоть в малейшей степени дурного о Вирджинии; напротив, он всегда изо всех сил оправдывал ее отлучки, объяснял детям, почему для нее так важно не бросать работу, вести свою собственную жизнь. И быть уверенной в том, что дети знают, как она их любит. И мама тоже никогда не говорила об Александре ничего плохого. Она и спорила-то с ним чрезвычайно редко. Конечно, она держалась немножко холодновато и как бы отстраненно, но уж такой она человек. Тут она была не похожа на Александра, который открыто выказывал свою любовь, демонстрировал свои чувства. Но было совершенно очевидно, что и она его тоже любит.
Они часто отправлялись на длинные пешие прогулки вокруг имения; при этом обычно шли, держась за руки, и бесконечно, безостановочно о чем-то говорили друг с другом. Прогулки эти пользовались даже определенной славой и известностью. Макс особенно любил присоединяться к ним, и его часто брали, но иногда и отказывали, с улыбкой объясняя, что хотели бы побыть вдвоем.
Да, конечно, у мамы были свои проблемы. Она пила, и время от времени такие запои повторялись; но это в прошлом, и она сумела это преодолеть, причем с огромной помощью и поддержкой со стороны отца. Если жена настолько неверна своему мужу, что двое из ее детей не от него — да пусть даже не двое, а хотя бы один, — муж ведь не станет с ней возиться, когда она целыми днями ходит пьяная, когда ее задерживает полиция, когда ее помещают в клинику; несомненно, все это могло бы стать вполне уважительной причиной для развода.
А потом, Шарлотта еще очень хорошо помнила, в какую ужасную депрессию впала мать после смерти первого мальчика, как она упала и потеряла сознание на его могиле, как ее потом отправляли в Америку; и она помнила, как терпелив был тогда отец, как спокойно и ласково звучал его голос, как он никогда не выходил из себя, не раздражался, — а ведь мама плакала тогда и за столом, и в машине, и по всему дому. Разве мог бы он так вести себя, если бы существовали какие-то, хоть самые малые сомнения в отношении того, кто был действительным отцом ребенка!
А потом, был же ведь Макс. Уж если какой ребенок и похож на своего отца, так это именно Макс. Блондин с голубыми глазами, высокий, стройный. Макс, несомненно, его ребенок. Так что даже если ее отцом и отцом Георгины был кто-то другой, то с тех пор их брак улучшился настолько, что стало возможным появление Макса. Стало возможным начать все сначала. А разве было бы это возможно, если бы жена продолжала демонстрировать такую вопиющую и откровенную неверность?!