Проводив потом Шарлотту и Георгину в школу — Георгина храбро отправилась в интернат на первый в своей жизни семестр, — распрощавшись с ними и уступив предложению Александра, что он сам отвезет детей, а она сможет остаться дома и немного поработать, Вирджиния поднялась к себе наверх и напилась до бесчувствия.
Потом и Макс тоже уехал в школу в Мальборо, в первую подготовительную группу; на прощание он обнял мать у ворот и сказал: «Скоро я тоже буду в интернат ездить, скорее бы уж»; а она отправилась в Лондон, в дом на Итон-плейс, и там двенадцать часов подряд пила, а потом на протяжении следующих полусуток пыталась протрезвиться. Потом снова двенадцать часов пьянства и двенадцать — отрезвления. И снова, и снова.
В конце концов приехал Александр, он и обнаружил ее в соответствующем состоянии; посмотрев на нее странным, одновременно и грустным и любящим взглядом, он проговорил:
— Поехали, дорогая. Давай я отвезу тебя домой.
Затем опять был курс лечения, короткое пребывание в клинике и возвращение домой — на этот раз, как она надеялась, окончательное, — но когда Александру пришлось ненадолго уехать, чтобы встретиться с несколькими людьми и провести переговоры о судьбе Хартеста, вокруг снова наступила тишина и Вирджиния снова почувствовала себя такой одинокой, до ужаса одинокой — и опять напилась.
Как раз когда она была в этом беспробудно пьяном состоянии, позвонил Малыш; позвонить его просил Александр, сказавший, что звонок приободрит ее, что она сильно скучает без брата и что она остается одна; рыдая от счастья, Вирджиния бормотала в телефон что-то нечленораздельное и даже не обратила внимания на то, что на другом конце провода Малыш вдруг как-то странно затих, а потом довольно неожиданно попрощался с нею.
Александр пребывал в постоянном беспокойстве, мысли его были непрерывно заняты Хартестом и поиском денег; в конце концов он даже заявил, что, может быть, согласится открыть имение для посетителей. Никто и никогда не сможет убедить его в том, сказал он, что такое решение правильное; но, похоже, ничего другого уже не остается. Вирджиния предложила продать все ее акции, но он ответил, что это не имеет никакого смысла:
— Этих денег даже на окраску одних только стен не хватит.
В тот вечер Вирджиния напилась очень сильно. Она продолжала пить и весь следующий день, и следующий. И очень скоро снова очутилась в клинике.
Неделю спустя, когда худшее было уже позади, она сидела в комнате и читала; вошел Александр, он был в удивительно бодром расположении духа.
— Ты лучше выглядишь, дорогая.
— Я и чувствую себя лучше. Извини меня, Александр. Я страшно, страшно виновата.
— Ничего.
— Я больше не буду, на этот раз я уже больше не начну снова, честное слово.
— Я тебе верю. Ничего, мы с тобой справимся. Вместе.
— Ты ко мне так хорошо относишься, Александр.
— Ну, я тебя просто люблю, так что мне это нетрудно.
— Не могу тебе поверить.
— Тем не менее это так.
— Ты тоже лучше выглядишь.
— Да; а знаешь, у меня есть хорошие новости.
— Какие?
— Сегодня утром мне звонил твой отец. Он передумал. И он согласен дать мне заем.
— Александр, это просто чудесно! Я так рада!
— Да; и тебя это тоже должно поддержать. Помочь тебе выбраться из всего этого. Можно, по крайней мере, больше не бояться того, что окажемся на улице.
— Да. Это прекрасно. Просто прекрасно. — Она задумчиво, почти с благоговением посмотрела на него. — Но какой неожиданный поворот! Интересно, что же заставило его передумать?
Александр отвернулся и отошел к окну.
— Один Бог знает, — ответил он.
Глава 9
Шарлотта, 1974
Мысленно возвращаясь к этой теме снова и снова, Шарлотта чувствовала, что для нее нет ничего более трудного, чем время от времени задавать матери Этот Вопрос. Спрашивать об этом было намного тяжелее, чем о других, тоже непростых вещах вроде того, когда у нее появятся груди, для чего нужны тампоны, что именно означает быть лесбиянкой; ужасная ирония положения заключалась еще и в том, что, в отличие от всех других, Этот Вопрос — или различные его вариации — она задавала уже на протяжении ряда лет и ни разу не получила ответа, который бы ее удовлетворил.
Этот Вопрос возник у нее в голове — как, кстати, и вопрос насчет лесбиянок — в результате разговора с одной из учениц в школе. Шарлотте было тогда одиннадцать лет, и она последний год училась в Саутленд-плейс, подготовительной школе-интернате, в которую отправили сначала ее, а потом и Георгину, когда каждой из них исполнилось по восемь лет.