— А вы там чем все это время занимались? Что-то я почти не слышал, чтобы вы как-то влияли там на ход дел.
— Дедушка, меня не допускают практически ни к чему. Я занимаюсь рядовой конторской работой. — Она посмотрела на него и попыталась улыбнуться. — Честное слово. Мне там пришлось… тяжко.
— Ага, — проговорил Фред. — Ну вот наконец и добрались.
— Прости?
— Ты просто ревнуешь к другим. Чувствуешь себя обиженной. Очень хорошая основа для всяких опасных фантазий. О господи, Шарлотта, ты меня потрясаешь. Все это просто жалко. Пора бы уже тебе немного и повзрослеть.
— Дедушка, это не фантазии. Пожалуйста, поговори с Джоном Фишером. Пожалуйста.
— Ах, с Джоном Фишером. Это и есть тот ваш маклер, которого шантажировали?
— Да.
Фред заколебался. Потом ответил:
— Нет, не думаю, что это нужно. Мне и так все ясно. По-моему, вам обоим лучше убираться отсюда. Возвращайтесь в Лондон. Не знаю, что я насчет вас решу. Насчет вашего будущего. Мне надо подумать. И скажите этому вашему отцу, чтобы он вытряхивался из Хартеста. Имение возвращается на торги.
— Дедушка, ты не можешь так поступить! Не можешь! Это же его дом! — Шарлотта рассердилась на себя, почувствовав, как к глазам у нее подступают слезы.
— Почему это не могу? Насколько я помню, у него есть довольно приличных размеров особнячишко в Лондоне. На улице он не окажется. А теперь будьте добры, извините меня, у меня еще очень много работы.
— Что, по-твоему, они могли сделать? — спросила Шарлотта. — Каким образом вернули назад эти деньги?
Такси везло их в аэропорт Кеннеди. После всего пережитого Шарлотта была в состоянии какого-то отупения. Она понимала, что должна была бы сейчас злиться, выходить из себя, испытывать ярость, но ничего подобного она не чувствовала. Даже встреча с Гейбом Хоффманом в коридоре, когда он с каменным лицом взглянул на нее, повернулся на каблуках и ушел, никак ее не задела. Макс, бледный как смерть, сидел с ней рядом; с того момента, как они уехали с Пайн-стрит, он молчал и заговорил только сейчас:
— Бог их знает. Бог их знает. Могу попытаться выведать у Шайрин. Но какой смысл? Он же слепец. Чокнутый.
— Он опасен, — сказала Шарлотта, — и все это положение в целом опасно.
— Для кого? Только не для нас. Насколько я понимаю, наши часы в качестве сотрудников «Прэгерса» сочтены. По крайней мере, все это может нас больше не волновать.
— А как же Хартест? Это-то нас должно волновать.
— Я не думаю, что он сможет заставить нас вернуть деньги.
— Только при условии, если они уже оприходовали чек, — заметила Шарлотта.
— Вот черт, — проговорил Макс.
Чак Дрю не оприходовал чек. Улыбаясь самой обаятельной, выражающей крайнее сожаление улыбкой, он сообщил им, что ввиду крайней занятости никак не смог сделать этого раньше. А теперь Фред прислал специальное распоряжение, требуя, чтобы чек был отозван.
— Я бы категорически не хотел ставить под угрозу отношения банка с самым важным нашим клиентом, — заявил Чак, — и ваш дедушка тоже придерживается на этот счет очень ясной и жесткой позиции. Наши отношения с мистером Аль-Фабахом также оказались в последнее время несколько напряжены, так что если он увидит, что приобретение Хартест-хауса становится теперь все-таки возможным, то нам тем самым удастся одной сделкой умаслить сразу много шестеренок.
— Надо нам что-то делать. — Макс был полон решимости. — Мы просто обязаны. А то придется подавать заявления на пособия по бедности. Я хочу поговорить с Шайрин. Она — наша последняя надежда.
Он позвонил Шарлотте домой спустя два часа, голос у него был очень возбужденный.
— Мне кажется, мы его накрыли.
— Как? Почему? — спросила Шарлотта.
— Деньги, по-видимому, были возвращены за счет отзыва ранее предоставленных кредитов, отказа от выплаты дивидендов и тому подобных штучек.
— И что это значит?
— Это значит, что это были деньги швейцарской компании.
— О господи! Как тебе удалось выяснить?
Он немного помялся:
— Только не говори Энджи. Мне пришлось пообещать Шайрин, что я свожу ее на уик-энд в Париж. Вместе с ее мамочкой.
— Ну, Макс, ты даешь!
— Все это хорошо, — заметила немного позже Шарлотта, — но как нам сделать так, чтобы дедушка всему этому поверил?
— Придется попросить мою маленькую птичку немного попеть. Ей он поверит.
— С чего бы это?
— Просто потому, что она не понимает истинного значения того, о чем говорит.
— А как тебе удастся заставить ее разговориться?