Увидев, что в ворота въезжает машина, Георгина встала; ею овладело вдруг какое-то странное спокойствие; она вошла в дом, поднялась наверх и отдала Джорджа Няне.
Потом снова спустилась вниз и села на южной террасе. Было очень жарко; Георгина чувствовала, как капельки пота бежали струйкой между ее отяжелевшими грудями. Лошади в стойлах махали хвостами и трясли головами, отбиваясь от надоедливых мух; лес, начинавшийся чуть подальше, за конюшнями, казался тенистым, прохладным и словно приглашал зайти в него. У Георгины даже возникла на мгновение невероятнейшая мысль убежать туда и там спрятаться, но тут позади себя, в столовой, она услышала чьи-то шаги; она обернулась и увидела стоявшего в дверном проеме, точно в раме, Кендрика.
— Здравствуй, Георгина, — произнес он.
— Здравствуй, Кендрик. Как ты?
— Устал. И жарко. Спасибо. Где ребенок? — Он явно давал понять, что не склонен заниматься пустыми разговорами и хочет переходить прямо к делу.
— Он… с Няней. Я подумала, что, если он будет у меня на руках, это получится… — она неуверенно улыбнулась ему, — слишком уж сентиментально. Я могу проводить тебя наверх или иди сам, один, сейчас или потом, как тебе удобнее.
— Оказывается, и мне тоже позволено что-то решать, — заметил Кендрик. — Да, мне бы хотелось его увидеть. Если можно, то прямо сейчас.
— Конечно, можно. Мне пойти с тобой?
— Как хочешь, — пожал он плечами.
А он располнел, подумала Георгина, выглядит старше и вообще как-то изменился. Стал более уверенным в себе, уже скорее мужчина, а не мальчик. Хотя ему ведь двадцать три. Им обоим по двадцать три. Уже не дети. Взрослые люди. Родители.
Они поднялись наверх. Кендрик шел сзади молча. Вид у него был очень мрачный. Георгина вдруг поняла, что Кендрик переживает сейчас страх, свойственный всем родителям: ожидание самой первой встречи со своим ребенком. Для Кендрика Джорджу только сейчас предстояло появиться на свет.
Они поднялись на второй этаж и остановились на площадке у лестницы, напротив двери в детскую; сердце у Георгины билось учащенно и сильно. Из комнаты до них донесся голос Няни:
— Ну-ка, Джордж, давай Няня вымоет тебе животик.
Георгина взглянула на Кендрика и увидела, как у того стало вдруг меняться лицо: в этот самый момент, буквально у нее на глазах, произошло маленькое чудо. Для Кендрика эта донесшаяся из-за двери фраза вдруг превратила Джорджа из чего-то абстрактного в живое существо. Теперь это был уже не просто некий ребенок, что-то такое, что от него спрятали, скрыли, тогда как он должен был об этом знать. Теперь это был человек, настоящий живой человек, со своим животиком и со своей силой воли, достаточной для того, чтобы каким-то образом мешать Няне вымыть этот самый животик. Георгина медленно протянула руку, толкнула дверь, та распахнулась, и они заглянули в комнату.
Няня стояла на коленях на полу, на старом, уже истрепавшемся пробковом коврике, наклонившись над детской ванночкой; а в ванночке, спиной к ним, сидел их сын. У него была упитанная, слегка округлая спинка; попочка была очень маленькая, с крупными ямочками на каждой ягодице. Темные мокрые волосики мягко курчавились на тоненькой нежной шейке; головка у него была опущена вниз, он смотрел на что-то в воде, целиком и полностью сосредоточившись на том, что там разглядывал. Няня подняла голову, кивнула им и снова переключила все свое внимание на ребенка; Кендрик вошел в комнату, Джордж услышал его и обернулся. Он посмотрел вверх, личико его выражало предельное любопытство: это что такое, новое и незнакомое, вторглось вдруг в его мир? Личико было умное и задумчивое, с широкими бровями, курносым носиком, с большими голубыми глазами и очень аккуратным и серьезным ротиком. То, что он пытался поймать в ванне, оказалось желтым пластмассовым утенком; Кендрик посмотрел на этого утенка, и выражение его лица снова изменилось, еще больше смягчившись. Георгина, наблюдавшая за ним, почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Она вертела этого утенка в руках, сидя на краю ванны, во время разговора с Кендриком в тот самый день, когда он ушел от нее. В тот день, когда был зачат Джордж.
Малыш поднял глазенки на отца и принялся внимательно изучать его; Кендрик улыбнулся ему, робко и неуверенно; Джордж еще секунду-другую продолжал смотреть так же серьезно, а потом вдруг мордашка его медленно и почти осторожно, как если бы он делал это в высшей степени сознательно, тоже расплылась в улыбке — широкой, беззубой, радостной — и приняла бесконечно веселое выражение. Кендрик стоял и смотрел на малыша, и Георгина, тоже вдруг увидев сына как бы впервые и со стороны, подумала о том же, о чем и тогда, когда он только родился: она понимала теперь, что имеют в виду, когда говорят о родительской любви к детям, о том, какая это всепоглощающая любовь, сколь она сильна, как заставляет она защищать своего ребенка, как превращает беззаботных людей в заботливых родителей, слабых — в сильных, трусливых — в отважных, как делает эгоистичных самоотверженными и бескорыстными; и Георгина видела, что к Кендрику тоже приходит сейчас это понимание.