«Ему так тяжело, Макс. Понимаешь, он никак не может решить, какой поступок в этой ситуации был бы правильным. И не может решить, любит ли он меня или… или ее. И если ее, то не будет ли в этом случае нечестным жениться на мне. Понимаешь, он очень честный и благородный человек, в этом-то вся и беда».
Макс отлично видел, в чем суть честности и благородства Кендрика, и с его точки зрения позиция Кендрика выглядела существенно иначе. Похоже, он стремился ухватить максимум везде, где это было возможно: подружка в Нью-Йорке (которая тоже терпеливо ждет, пока он на что-нибудь наконец решится: о чем это, дескать, он там так долго раздумывает?), другая в Англии, растит его ребенка, не жалуется и не требует от него ничего, кроме нескольких ласковых фраз, когда он снисходит до того, чтобы приехать повидаться с ней. Макс с удовольствием помог бы дорогому кузену принять какое-нибудь решение, сказав ему пару теплых слов; но он пообещал Георгине не вмешиваться в их отношения и к тому же опасался, что попытка нажать на Кендрика в каком-то одном направлении приведет к тому, что побудит его сразу же, немедленно начать действовать в другом. А именно в направлении Хартеста и того, чтобы там поселиться. Разумеется, на практике ничего подобного никогда не могло бы произойти, просто не могло; о таком варианте не могло быть и речи, это же очевидно каждому, да и сам Кендрик постоянно повторял, что его дом в Нью-Йорке, что у него и в мыслях нет желания переехать на постоянное жительство в Англию, и Макс был абсолютно уверен, что даже если он и передумает, даже если и согласится жить в Англии (чтобы доставить этим удовольствие Георгине, которая по части национального патриотизма была святее папы римского), то они не будут, совершенно определенно не будут жить со своим ребенком в Хартесте. Господи, Хартест ведь не коммуна какая-нибудь — это же дом, семейный дом, часть имения, которое надо сохранить любой ценой; Хартест принадлежит ему, будущему графу Кейтерхэму, и он сможет поступить с имением так, как сочтет нужным. Вся эта свора дальних и близких родственников со всеми их отпрысками никогда не будет жить в Хартесте, это попросту заведомо исключено, и дело с концом. Сейчас этого не допустит Александр, а в будущем не позволит он сам. Правда — вот при этой мысли его и начинала грызть острая, болезненная тревога, от которой в животе возникали судороги, — Александр обожал Георгину, а теперь еще проникся обожанием и к ее ребенку, стал постоянно всем говорить о том, как чудесно быть дедушкой, видеть продолжение линии Кейтерхэмов и ощущать себя бессмертным. Всякий раз, когда Александр принимался рассуждать на эту тему, Максу казалось, что он сейчас не выдержит и сблюет. Глупая, сентиментальная болтовня; старый дурак явно уже тронулся. Странное какое-то получалось у него бессмертие: если бы его жена не вела себя как потаскуха и не спала со всеми подряд направо и налево, то вообще ни у какой линии не было бы никакого продолжения. Слава богу, слава богу, что Кендрик ничего обо всем этом не знает. Георгина, конечно, наивная и не от мира сего, но, по крайней мере, не настолько глупа, чтобы рассказать ему обо всем этом. Несколько недель тому назад Макс спрашивал ее, они даже немного сцепились между собой на этой почве, и он ей тогда ясно сказал, что идея насчет их совместной с Кендриком жизни в Хартесте — глупость, это совершенно немыслимо.
«Не понимаю, Макс, тебе-то какая разница, ты всегда говорил, что тебе на Хартест наплевать, да ты сюда почти и не приезжаешь».
Макс возразил, что это не так, что Хартест ему очень дорог, что он теперь приезжает сюда часто и даже остается здесь; Георгина заявила, что, с ее точки зрения, заехать раз в месяц на обед — вовсе не так уж часто и что, как ей кажется, Макс просто хвалится Хартестом перед Джеммой и дает той понять, какое ценное приобретение она может заполучить в его лице.