- Видите ли... что-либо определенное... - Пирожков неожиданно мнется. Пожалуй, трудно сказать...
Я вижу, что ему есть что сказать, но он явно не решается это сделать. Впрочем, так бывает, и мне его состояние понятно. Человек, попавший в такое сложное положение, обычно не знает, как себя вести. Он боится заподозрить кого-либо понапрасну, выглядеть глупым, наивным или трусливым, наконец, боится направить нас на ложный след, помешать нашему квалифицированному, профессиональному расследованию, на которое он так уповает.
- Григорий Сергеевич, - говорю я как можно спокойнее и внушительней, если вы действительно обеспокоены этими угрозами, то прежде всего должны быть с нами абсолютно искренни. Иначе мы бессильны будем вам помочь. Не бойтесь, мы во вред вам ничего не истолкуем и ничего не предпримем.
- Ах, если бы... - горестно бормочет Пирожков и вытирает скомканным платком лоб и шею. - Если бы!.. Но вот ваш товарищ, например...
Он бросает на меня укоризненный взгляд. Серые глаза его за стеклами очков неправдоподобно увеличены, расплывчаты и кажутся полными слез.
- А насчет моих подозрений... - продолжает Пирожков и нервно трет пухлые руки. - У Наденьки нет таких знакомых. Это точно. Это безусловно. Она умница. Она хорошая девочка...
- Сколько ей лет?
- Девятнадцать.
- Значит, никаких подозрительных знакомств?
- Ну конечно! У нее таких знакомых нет. Это точно... А вот у меня... кажется...
Пирожков растерянно умолкает, пытаясь собрать какие-то разбегающиеся мысли.
У меня такое ощущение, что сейчас он брякнет какую-то несусветную глупость. Он, видимо, совсем помешался от страха. Ну какие могут быть у этого пожилого, вполне приличного человека знакомые, которые бы угрожали его дочери? Если только сын кого-нибудь из них или, допустим, молодой сослуживец, ухаживания которого были отвергнуты? Но тогда это скорей всего сущая чепуха.
- Господи, - вдруг вырывается у Пирожкова. - Я так устал от этой жизни. Если бы вы только знали...
Мне и в самом деле становится его жалко, даже если все эти страхи ему и померещились.
- От какой жизни, Григорий Сергеевич? - участливо спрашиваю я.
- Ах, все не объяснишь, - он машет рукой.
Но вдруг рука его застывает в воздухе, словно ему внезапно пришла в голову какая-то новая мысль. Пирожков бросает на меня испуганный и одновременно странно-пытливый взгляд, словно заподозрив меня в том, что я подслушал какие-то его мысли, затем торопливо говорит:
- Впрочем, я, пожалуй, не прав. Насчет того человека. Он... он уже уехал из Москвы. И неизвестно когда вернется. Да, да... И вообще... что я, в самом деле...
- Он с вами работал? - спрашиваю я единственно для того, чтобы что-то спросить, ибо и в самом деле что-либо подобное предположить трудно.
- Нет, нет... Он так, знаете... проездом... - сбивчиво отвечает Пирожков. - Остановился в гостинице... и вот уехал... У меня просто ум за разум заходит...
Слово "гостиница" меня совершенно невольно настораживает. Это уже почти рефлекс. Я теперь вообще не могу спокойно его слышать. У меня это слово немедленно ассоциируется с Мушанским, кражами, допросами, словом, чертовщина какая-то. Но я ничего с собой поделать не могу. И машинально спрашиваю:
- Где же он - проездом - остановился?
- Ах, какое это имеет значение! - досадливо машет рукой Пирожков, но в тоне его проскальзывает неуверенность, и он добавляет, словно убеждая самого себя: - Он уехал, и все. Звонили уже после его отъезда. Звонили и грозили. Вы понимаете? Боже мой! Если из-за меня что-нибудь случится с Наденькой, я этого не переживу! Я руки на себя наложу!
Теперь я уже окончательно ничего не понимаю.
- Почему же из-за вас? - удивленно спрашиваю я. - Вы сами говорите...
Вид у него совершенно измученный, даже, я бы сказал, затравленный какой-то.
- Да, да, да! Я знаю, что говорю!.. А впрочем, глупости, глупости. Я просто с ума схожу! И сердце вот... - Он прет грудь под пиджаком. - Каждый день болит. Однажды в гостинице так прихватило, что если бы не дежурная...
Пирожков неожиданно вскакивает и бежит к двери.
- Куда вы, Григорий Сергеевич?
Он так же поспешно возвращается. Короткие брючки смешно полощутся на его тонких ногах. Пальто и пиджак готовы вот-вот соскочить, застегнуть их невозможно, кажется, что они никогда не сойдутся на огромном круглом животе.
- Нет, нет, я никуда, - бормочет Пирожков, обессиленно плюхаясь на стул. - Мне показалось, я забыл...
А у меня вдруг мелькает странная догадка. Я наклоняюсь через стол и тихо спрашиваю:
- Григорий Сергеевич, а ведь его фамилия Николов, не так ли?
Пирожков вздрагивает и испуганно смотрит на меня сквозь очки.
- Вы... разве... позвольте, какой Николов?
- Тот самый, Григорий Сергеевич, - уже твердо говорю я, сам, однако, до конца не веря в эту сумасшедшую удачу. - Мы имеем в виду одного и того же человека.
- Но... ради бога...
- Вы знаете, почему он так неожиданно исчез?
- Понятия... понятия не имею. Но откуда...
- Его обокрали там, в гостинице.
- Не может быть!
Пирожков даже всплескивает короткими пухлыми ручками и с неподдельным изумлением смотрит на меня.
- Представьте себе, - говорю я и повторяю свой вопрос: - Куда же он так неожиданно исчез?
Пирожков отводит глаза и секунду молча трет руки, пытаясь, видимо, собраться с мыслями. Какая-то жестокая борьба идет в нем. Щеки снова становятся багровыми, и постепенно странно белеет тонкий нос между ними.
Но вот Пирожков наконец принимает решение. Огромные водянистые серые глаза за стеклами очков теперь смотрят на меня грустно и отрешенно. Пирожков начинает говорить, осторожно, неуверенно, но вполне, однако, связно:
- Видите ли, я познакомился с ним недавно. Он был у нас в тресте, пытался достать весьма дефицитный стройматериал. Ему это не удалось. И тогда он предложил мне... как бы вам сказать... ну довольно сомнительную сделку. Короче говоря, жульническую, конечно. Я отказался. Я и так, знаете, ночи не сплю со своими делами. Тогда он намекнул, что располагает какими-то компрометирующими меня документами и предложил встретиться, показать их. Я пришел к нему в гостиницу. Хотя я понимал, что таких документов не существует, но все-таки, знаете... мало ли что. Никто не хочет лишних неприятностей. И он мне действительно кое-что показал. Нет, нет! - Пирожков выставляет перед собой руки, словно отталкивая что-то. - Никакого уголовного дела! Но однажды... я уступил одному человеку, своему начальнику. Нарушил ради него строжайший приказ главка... тут не было взятки, клянусь вам. Просто... он приказал, а я... ну, в общем, подчинился. Вы понимаете, не было сил возражать. Он бы меня... Потом он еще раз приказал... Ну, словом, вот так. Потом начальник этот ушел. Все стало на свое место. И вдруг теперь этот человек... Но это не главное! Это бы я еще пережил как-нибудь. Но он сказал... сказал, что я мало люблю Наденьку. И... и очень ею рискую. Это была уже наглость!
- Но вы испугались?
- Да, конечно. Больше всего, знаете, от неожиданности. Откуда он знает про Наденьку?
- Откуда же?
- Понятия не имею. Может быть, кто-нибудь из моих сослуживцев... Ведь он копии-то тех документов как-то сумел раздобыть. Так вот. Он мне сказал, что кто-то приедет в Москву, кто знает Наденьку, и если... Ну, в общем, чушь, чушь, чушь!..
- А куда он сам уехал?
- Откуда же я знаю?
- Но вы обещали переслать ему письмо.
- Ах, вот что! Так я вам скажу честно: я солгал этой дежурной. Я решил, что узнаю из него, кто приедет. Я готов был на все, лишь бы заполучить это письмо. Поймите меня. Я же все-таки боюсь. Я так боюсь за Наденьку!.. Она такая доверчивая, увлекающаяся... Я просто не знаю, что теперь делать. Ну скажите, ради бога...
Да, история, конечно, странная и очень подозрительная. Но главное тут заключается в том, что я чувствую: Пирожков говорит искренне, говорит правду, и он действительно очень напуган.
- Итак, звонили вам три раза? - спрашиваю я.
- Да, да, три.