Снова троллейбусы, сначала один, потом другой, кружат меня по Москве. А мысли мои кружатся вокруг Пирожкова. Как, однако, все закономерно в жизни, как все логично цепляется одно за другое и один поступок неизбежно влечет за собой следующий, его даже можно предсказать, стоит только найти какое-нибудь звено в цепочке событий и верно определить житейские и психологические связи. К примеру, Пирожков...
Я прямо-таки сгораю от нетерпения повидать его.
Вот наконец и дом, который мне нужен, огромный, светлый и совсем новый, он растянулся на целый квартал.
Дверь мне открывает девушка в пушистой коричневой кофточке и совсем коротенькой бежевой юбке. Прямые светлые волосы падают на плечи. Девушка весьма привлекательна и, видимо, прекрасно это осознает. Она чуть насмешливо улыбается и, оглядев меня, говорит:
- Здравствуйте. Таким я себе вас и представляла. Заходите.
- С чьих же слов? - спрашиваю я, снимая пальто в маленькой и тесной передней.
- С папиных, конечно. Он в вас, между прочим, влюблен.
- Ну это не опасно, - шучу я.
- Не волнуйтесь, я в вас не влюблюсь. Вы не в моем вкусе. Слишком высокий.
Девочка, однако, бойкая. Папаша, помнится, обрисовал мне ее совсем по-другому. Впрочем, это обычная история.
- Меня зовут Надя, - говорит она. - А вас? Товарищ Лосев?
- Виталий.
- Вы собираетесь меня защищать? - иронически осведомляется Надя.
- А вам требуется защита?
Она небрежно пожимает плечами.
- Папа почему-то так считает.
- А вы как считаете?
- Я? - Надя кокетливо улыбается. - Что ж, такого защитника иметь всегда приятно.
- Благодарю. А нужен ли он вам все-таки?
Надя смеется.
- Папа вам сейчас наговорит. Он, по-моему, на этом пунктике немного того... - Она вертит наманикюренным пальчиком около виска. - Как всегда, тысячи страхов.
- Значит, у вас свое мнение на этот счет?
- У меня всегда свое мнение. А если слушать папу...
В этот момент в передней появляется Пирожков. Он в пижаме и домашних шлепанцах, редкие седые волосы взъерошены, очки перекосились на тонком носике, в пухлой руке зажата газета.
- Наденька, почему ты держишь гостя в передней? - сердито говорит он и оборачивается ко мне: - Извините, пожалуйста. Прошу.
Он распахивает дверь в комнату. Надя небрежно пожимает плечами и удаляется.
Мы с Пирожковым проходим в комнату, довольно уютно обставленную чешским гарнитуром, с новомодной хрустальной люстрой под потолком, и усаживаемся в низкие кресла возле круглого журнального столика.
- Так что случилось, Григорий Сергеевич? - спрашиваю я.
- Случилось то, что я и предполагал, - нервно отвечает Пирожков, и маленький носик под очками начинает белеть от волнения. - Этот человек опять позвонил.
Он снимает очки и, близоруко щурясь, торопливо протирает их огромным синим платком с красной каймой, потом снова водружает на место.
- И вы?..
- И я ему сказал, как мы условились. Что я согласен все сделать для этого самого гражданина.
- Прекрасно.
- Да?.. Вы полагаете, что это прекрасно?.. А если... Вы только представьте на минуту... - Пирожков нервно откашливается, и пухлые пальцы его начинают непроизвольно барабанить по подлокотнику кресла.
- Не надо ничего воображать, - мягко перебиваю я его. - Все будет так, как я вам обещал. Кстати, кто звонил?
- Все тот же хулиган.
- Он вам сказал, когда приедет этот деятель?
- Сказал, скоро. Вот и все. Жди тут, волнуйся... А знаете, - неуверенно произносит вдруг Пирожков, - я по тону его понял: этот негодяй доволен, что запугал меня и заставил капитулировать. Выполнил, значит, задание. И я позволил себе задать ему один вопрос.
- Какой вопрос? - настораживаюсь я.
- "Вы, - спрашиваю, - мне не будете больше звонить?" А он и говорит: "Я все, я уматываю, папаша, в город-маму. Фартовая командировочка отломилась. Адью, папаша. Теперь тебе сам позвонит, как приедет. А мы с тобой, папаша, увидимся, когда тебя подколоть надо будет. Или девку твою". Ну вы себе представляете? Я просто слово в слово все запомнил. Это ужас какой-то! И кто может послать этого хулигана в командировку, скажите мне?
Пирожков растерянно и тревожно смотрит на меня.
- В свое время все узнаем, - спокойно говорю я.
Но про себя я тоже недоумеваю. В самом деле, кто может послать в командировку этого типа? Уж не Зурих ли? И куда? "Город-мама" - это скорей всего Одесса. Опять Одесса!
- Пока же будем ждать звонка... Ивана Харитоновича, - добавляю я, ибо Зурих представился ему как Николов. - Кстати, я хочу вас попросить вот о чем Расскажите мне, Григорий Сергеевич, какие незаконные махинации совершал ваш бывший начальник Светозар Еремеевич Бурлаков. И вообще, что вы помните о его малопочтенных делах?
- Господи, ну зачем сейчас это ворошить? - жалобно говорит Пирожков. Уверяю вас, все сроки давности уже миновали.
- Не в этом дело, - мягко возражаю я. - Видите ли, Григорий Сергеевич, вот вы мне тогда сказали, что встретились с этим так называемым Иваном Харитоновичем - другим он представляется иначе - впервые, да?
- Ну конечно, боже мой!
- И ничего о нем не знаете?
- Да, да. Я же вам говорил.
- Ну вот. А Бурлаков, как мне кажется, знаком с ним давно и много чего о нем знает.
- Что вы говорите?! Он знает этого бандита?..
- Так мне кажется. Но чтобы заставить Бурлакова все рассказать, нам надо кое-что узнать о нем самом.
- Да, да... Я понимаю... понимаю... - в полной растерянности бормочет Пирожков.
Постепенно, однако, он приходит в себя, успокаивается и начинает рассказывать. Я вижу, он вполне искренне стремится мне помочь напасть на след человека, который причинил ему столько волнений и страхов. А заодно Пирожков дает выход своим давним и гневным чувствам по отношению к Бурлакову.
Всегда, знаете, в любом большом коллективе есть такой незаметный человечек, эдакий маленький-премаленький "винтик", который, однако же, все видит, от которого не очень-то даже и скрывают всякие там нечистоплотные делишки и секреты, иной раз даже используют на побегушках и для мелких услуг, считая его абсолютно бессловесным, сверхпреданным и к тому же недалеким. А человек этот, между прочим, имеет порой и душу, и голову, и свой взгляд на все, и, кстати, совесть тоже. Такой до поры до времени лишь оскорбленно молчит и то ли от страха, то ли от врожденной исполнительности делает все, что ему приказывают. И копится в его душе обида и негодование. И чувствует он, что не для побегушек и всяких там услуг создан, а может кое-что и побольше, позначительней сделать, может не на снисходительность, а на уважение рассчитывать. Но скромность, даже робость не позволяют ему заявить об этом. Однако стоит только измениться окружающему его нравственному, так сказать, климату, и человечек этот вдруг осознает себя человеком, получает возможность самоутвердиться и показать, чего он на самом деле стоит.
Вот так приблизительно получилось с Пирожковым. И теперь он жгуче стыдится и негодует по поводу роли, которую он играл при Бурлакове. И когда гнев пересиливает стыд, Пирожков рассказывает мне все, что знает и помнит.
И я узнаю немало интересного о второй, неофициальной, так сказать, деятельности Светозара Еремеевича в годы его "удельного княжения".
Такие пустяки, как бесплатные путевки, различные сверхожидаемые премиальные, а также театральные билеты на премьеры, заграничные ручки, сигареты, зажигалки, даже импортные дубленки и прочее барахло, доставляемые и устраиваемые ретивыми заказчиками в надежде на скорейшее завершение их объектов, Пирожков, конечно, не в состоянии сейчас припомнить и перечислить. Но были дела и покрупнее. К примеру, ловкие махинации со стройматериалами, механизмами, которых, конечно же, всегда и всюду не хватало, с процентовками, с дополнительными работами, не вошедшими в смету, наконец манипуляции с самими сметами, которые как резиновые то раздувались, то сжимались в зависимости от поведения заказчика, причем каждый раз на вполне "законных" основаниях, благо всякого рода справочников, а также корректирующих и дополняющих их постановлений, инструкций и временных указаний всегда имеется в избытке.