— Тебе — легче. А почему тебе плохо? Захар из настоящих, он из надежных. Нет ничего лучше, если рядом с тобой надежный человек.
— И еще, и еще, и еще что-то нужно, — она снова укрыла глаза громадными кругами темных очков, снова раскрыла зонтик, им отгораживаясь, потому что теперь Знаменский на нее глядел.
— Кстати, а где здесь Главпочтамт? — спросил он.
— Думаешь, уже пришло письмо от Лены?
— Мы решили переписываться телеграммами. Трудно ли послать телеграмму? До востребования…
— Пошли. Пересечём парк, минуем сквер, где стоит памятник Ленину, минуем здание Совета Министров, здание банка, крытый рынок, свернем направо — и мы у цели. Востребуй.
— Пошли.
— А она, а Лена, как она теперь с тобой? — тихонько спросила Нина.
— Рассчитывает, что все обойдется.
— Ну понятно, связи. А уж энергии ей не занимать.
Они свернули с центральной аллеи на боковую дорожку, прошли мимо корта, на котором какие-то фанаты изнуряли себя под убийственным солнцем, перекидывая, будто обмякший от жары, мяч.
— Я бы не мог рукой пошевелить, — сказал Знаменский.
— А это еще не жарко у нас считается для лета, — сказала Нина. Ничего, привыкнешь. Человек ко всему привыкает. Я вот привыкла же.
Они миновали скамейку, на которой сидели два очень старых человека, он и она, в одинаковых чесучовых блузах, в одинаковых бесформенных панамах. Муж и жена конечно же. Встретились взглядами, разминулись.
— Представляешь себя таким? — спросила Нина.
— Бог даст, не доживу.
— Да, не хотелось бы.
Знаменский оглянулся. Старые люди о чем-то переговаривались.
— Обсуждают нас, осуждают, может быть, — сказал Знаменский. — Наверно, за то, что так я вырядился. И правы!
— Завидуют, думаю, — сказала Нина.
— Есть чему…
— Со стороны — или не пара? И молодые! — Нина отошла чуть в сторону, глянула на Знаменского, повернулась на каблуках, как бы и себя оглядев, свела его и себя в один огляд. — Чудо что за пара! Счастливцы! Победители! Знаешь, Ростик, я как вспомню о сыне, так жить не хочется…
Он подошел к ней, обнял за плечи, приподнял ее очки громадные, чтобы можно было заглянуть в глаза.
— Молчи, молчи, молчи! — вырываясь, сказала Нина. Она собралась было заплакать, но вдруг рассмеялась. — А со стороны-то, со стороны… Вот уж обниматься принялись! Одурели от счастья!
Они вышли из парка, молча одолели короткую улицу, в конце которой на тоненьком столбике был водружен крохотный бронзовый бюст Пушкина.
— Откуда он здесь? — спросил Знаменский. — И почему такой уж сверхскромный?
— Этот бюст установлен на деньги гимназисток, — сказала Нина. — Вот этот дом приземистый, мимо которого идем, тут когда-то была женская гимназия. И знаешь, это один из трех домов, которые устояли во время землетрясения. Еще банк…
— И тюрьма?
— Нет, какой-то еще жилой дом, за постройку которого инженера в свое время посадили. Мол, вредительски истратил деньги на слишком прочные стены.
— Жаль все-таки, что тюрьма не устояла. А то бы прямо библейская история. Город сберег свои деньги и своих разбойников. Но все же почему такой крошечный бюст поэта? Поскупились гимназисточки?
— А мне этот памятник очень нравится. Девочки сложили копейки, именно копейки. Никто не кичился богатством родителей, купцов или крупных чиновников. Нет, сложились по гривеннику, лишив себя порции мороженого. Я этот памятник и этот скверик очень люблю. Как пришла сюда первый раз, сразу подумала: мое место.
— И мое, пожалуй. Ты права, тут славно. Деревья печальные, Пушкин трогательный. Да, и мне теперь придется обживать этот городок.
— Тогда вот и еще одно мое место тебе покажу. Смотри, мы входим в сквер, где стоит памятник Ленину. Смотри, вот он. Подойдем поближе?
— Подойдем.
— Этот памятник не упал во время землетрясения, только мозаичные ковры постамента потрескались. Правда, символично? Не упал Ленин.
— Символично. Но вот ковров уж больно много. Для Ленина. Не находишь?
— Зато он тут тоже, как и Пушкин, очень трогательный. Он не призывает, смотрит, он спрашивает. Мол, как вам тут живется-можется?
— Жарковато, Владимир Ильич, жарковато, — сказал Знаменский и не рискнул вышагнуть на открытое пространство, где стоял Ленин и где просто невыносимым был зной.
Деревья в сквере росли в отступе от памятника, ему тут просторно было. Все так просторно и должно быть этому человеку, обыкновенно, не картинно вставшему тут, о чем-то, и верно, спрашивающему, руку вот приподнявшему, чтобы этим движением помочь своему вопросу. Пожалуй, про это и спрашивал, как, мол, живется-можется? Невыносимо стало Знаменскому стоять здесь и смотреть на Ленина. Жгло солнце, но и жгли мысли. Даже не мысли, а одна всего в тонкий звук вытянувшаяся мысль, даже не мысль, а этот именно звук истончившийся, сверливший мозг, боль эта в мозгу, то чувство стыда, которое взорвалось в нем, когда присел к столу, чтобы заполнить анкету. И тут ударила эта боль, этот звук ударил, врезаясь в мозг. Смотреть на вопрошающего, чуть пригнувшегося к тебе Ленина было невыносимо.