Но наиболее реальное лечебное средство — это впрыскивание антизмеиной сыворотки после первых часов укуса. В отдельных случаях полезны введение под кожу адреналина, камфары, внутривенное вливание физиологического раствора, переливание крови, грелки, теплые ванны.
Я, конечно, вводил себе небольшие дозы змеиного яда, чтобы приобрести иммунитет. Но не знал сработает ли мое знахарство. Так же я сразу выдул дежурный пузырек настойки с «змеиной глоткой». Жидкость была очень важна, так как вымывала из организма токсины. Но опять же все это была самодеятельность.
Жгут препятствует распространению змеиного яда в организме. Но через пятнадцать минут его нужно снять. Между тем до санитарной станции мне идти быстрым шагом минут сорок. Не меньше. И не факт, что мне удастся быстро передвигаться. А отсасывать у меня яд профессор Лобанов не соизволил. Так что свои шансы выжить я оценивал крайне осторожно. Один из десяти, не более того.
Но их надо было попытаться увеличить. А то сдохну как цыпленок.
Я попытался выдавить из раны отравленную кровь. Но оттуда почти ничего не вышло. Яд гюрзы имеет в своем составе сильный фермент, способствующий быстрому сворачиванию крови. Я вынул нож и попросил профессора разрезать руку между пальцами. Он взял нож и сделал разрез, кажется, с большим старанием, чем это было необходимо. Но и это мне мало помогло. Меж тем, кисть руки уже заметно опухла.
— Пока ты еще в состоянии двигаться, — сказал Лобанов, — пойдем назад.
— Хорошо, но Вы бегите вдоль канала в ближайший совхоз, туда ходу 15 минут и у них есть машина. Приедете за мной сразу на машине.
Профессор убежал, а вслед за ним пошел по направлению к совхозу и я.
Я понимал, что отравление очень сильное, что яд действует с большой скоростью. За время отсутствия Лобанова я почувствовал слабость и вялость во всем теле. Заметно участился пульс.
Скоро я не смог идти и вынужден был присесть. А потом и прилечь.
Когда вернулся Лобанов, я уже не мог самостоятельно дойти до машины. Меня пришлось тащить.
На санитарной станции нас поместили в палате, где находились две заправленные койки с тумбочкой между ними. Вскоре сюда пришли врач — Архип Архипыч Мезенцев, с ним помощник — молодой симпатичный парень-туркмен и медицинская сестра Гульбэшер. Полный консилиум.
Интернационализм, однако. Как бы мне с такой национальной политикой не загнуться.
— Какая змея вас укусила? — склонившись надо мной, спросил доктор.
— Гюрза, — ответил я.
— Это точно?
— Абсолютно! — за меня авторитетно ответил профессор Лобанов. — Он же — змеелов. Так что… змей знает.
— Очень хорошо! — одобрительно сказал врач, рассматривая мою руку.
— В каком смысле? — не удержался я от вопроса. — Что змея укусила не Вас а меня?
— В том смысле, — пояснил он, — что к нам недавно поступила экспериментальная сыворотка «антигюрза». Вам очень повезло.
Ага! Как подопытному кролику. Но в моем положении выбирать не приходилось. Помирать мне еще рано.
Врач достал ампулу и, наполнив шприц, ввел мне сыворотку. Прошло немного времени и мне сделали второй укол, сердечный. Мне стало так легко, как будто не было никакого укуса. Должно быть в состав препарата входил наркотик.
Но мое облегчение оказалось временным. Яд подействовал на кишечник, то и дело возникали приступы тошноты, кружилась голова. Я пытался выпить немного воды, но организм не принимал ее.
К ночи мне стало значительно хуже. Еще больше участился пульс. Руку жгло как огнем. Опухоль по ней распространилась до локтевого сустава. Целую ночь возле меня дежурила сестра, подходил Лобанов и спрашивал о самочувствии.
Утром, обследовав меня, врач назначил мне капельницу, чтобы ввести физиологический раствор. Это сделала сестра Гульбэшер. Сердечные уколы почти не помогали. Меня бросало то в жар, то в холод. Я впадал в долгое забытье и приходил в себя лишь тогда, когда начиналась болезненная процедура с физиологическим раствором, восполнявшим потерю воды в организме.
На третьи сутки я начал терять сознание. Похоже, скоро финал. А когда сознание возвращалось, я долго не мог понять, где нахожусь. Профессор, медицинская сестра, врач, стены палаты, все было как в тумане.
Ночью на четвертые сутки повторилось то же самое. А когда я пришел в себя, то почувствовал, что задыхаюсь.
«Значит сердце, — обреченно подумал я, — сдало окончательно». Фенита!
Ко мне подошел Лобанов.
— Что с тобой? — спросил он с тревогой. — Хуже?
— Дышать трудно. Задыхаюсь, — прохрипел я еле слышно.