Ведьма тяжело вздохнула и, привычно уже за последние недели свернувшись клубком, углубилась в свои мысли. Она была уверена, что фигура это и есть хозяин дома, а значит, её спаситель. Вот только никаких тёплых чувств ни само слово «спаситель», ни образ безмолвной, полностью сокрытой одеждами фигуры не вызывали. Ощущения, наполняющие девушку при приближении человека — а ей хотелось верить, что спаситель всего лишь человек, — были слишком похожи на смятение и… страх.
Колдунья недовольно поерзала на шкурах. Она очень не любила это чувство. Его липкие путы заставляли сердце холодеть, а конечности — примерзать к земле, напрочь выбивая всю решимость и помутняя ясность сознания. Но за годы охоты на чумных гадов она научилась убивать страх в самом зарождении. Ведьма решительно бросалась в омут опасности, очертя голову, и преуспевала там, где её товарищи по учебе давали слабину. Во многом, наверное, именно в этой странной боязни приступа страха и заключался её успех как змеелова. Однако при одном только приближении таинственного человека в исчерна-фиолетовых одеждах страх — древний, иррациональный, почти животный — сковывал девушку лучше любых магических оков, заставляя содрогаться от любого его движения. Наверное, такой ужас подобен тому, что испытывают люди перед змеями.
От размышлений отвлек тихий шелест мантии — фигура приближалась. Рядом с лежанкой блеснуло серебро — красноглазая змея вернулась тоже. Человек в плаще замер у постели ведьмы. Та съежилась, физически ощущая, как в лицо впивается ледяной колючий взгляд. Ей отчаянно хотелось отгородиться от пришедшего хоть чем-нибудь — да хотя бы одной из шкур — но она не осмелилась. Спустя минуту, которая показалась змееловке длиннее нескольких часов, спрятанная в перчатку рука опустила перед ней несколько причудливых склянок с зельями.
— Спасибо, — выдохнула девушка.
Уже отвернувшаяся от неё фигура после благодарности чуть повернула к ней голову, и ведьма осмелела, продолжив свои попытки заговорить со своим спасителем.
— Скажи мне, кто ты?
Не успело эхо хриплого ее голоса отскочить от стен подвала, как фигура стремительно начала удаляться.
— Не уходи! Кто ты?
Девушка резко подскочила с лежанки и тут же со стоном повалилась обратно. Бедро прошило невероятно острой болью. Вытерев выступившие слезы, она выпила принесенные лекарства и снова уставилась невидящим взглядом на шкаф с останками существ. Змея поблескивала рубинами глаз из пустой невысокой корзины. Вдруг неожиданно для самой себя девушка то ли жалобно, то обреченно буркнула своему пресмыкающемуся сторожу:
— Я есть хочу… и в туалет…и еще я ужасно грязная.
В ответ змея продемонстрировала багряный язык. Решив, что та над ней насмехается, девушка тяжело вздохнула и укрылась шкурой степного волка. Бормоча себе под нос песню о Бриане Бору, она довольно быстро погрузилась в сон, где ее монотонный напев сменила веселая мелодия флейт с каменной короны изумрудного холма.
Ведьма проснулась от того, что ей было невыносимо жарко. Взмокшая и от того до отвращения липкая, она высунула голову из-под шкуры и обнаружила, что, помимо волчьей, укрыта еще двумя — медвежьими. Сначала она подумала, что неудивительно в таком-то коконе ужариться, и только потом — что она щурится. Ведьма не сразу поняла: в подвале был зажжен свет — два небольших факела с оранжевыми танцующими языками. Внезапно перед её лицом появилась змея, и колдунья резко отпрянула, но в следующую секунду взяла себя в руки и медленно склонилась к рептилии. Та будто именно этого и ждала, так же медленно повела головой куда-то в бок, будто приглашая идти за собой, и с тихим шелестом тела направилась к темному овалу в дальнем углу пола.