— Я желаю… — Ласаралин шагнула к нему, едва не путаясь в длинном шелковом подоле платья, и выпалила на одном дыхании: — Я желаю быть вашей женой.
Губы тархины Измиры изогнулись в гримасе безмолвного возмущения. Без сомнения, она попросила бы того же, если бы эта мысль пришла ей в голову прежде, чем Ласаралин успела заговорить. Но даже у тисрока может быть лишь одна жена. А Ласаралин по происхождению стоит куда выше Измиры. Ласаралин достойнее. И Ласаралин ударила узурпатора первой.
Кронпринц поднял бровь — всего на мгновение, но она поняла, что просьба стала для него неожиданностью — и протянул руку. Подбородка коснулись холодные мокрые пальцы, вынуждая поднять голову чуть выше. Рабадаш рассматривал ее лицо несколько долгих мгновений — с внимательностью сродни той, что мужчины проявляют, выбирая новую лошадь или саблю, — прежде чем принять хоть какое-то решение.
— Я обдумаю вашу просьбу, тархина.
Ласаралин следовало быть благодарной, что он не отказал сразу, но даже такой ответ не устраивал ее совершенно. А потому она сделала еще один шаг, не обращая ни малейшего внимания на запах дыма, дождя и крови, и порывисто прижалась губами к его рту. Измира возмущенно распахнула серые глаза, но промолчала.
В коридоре послышались торопливые шаги слуг, тащивших тяжелые дубовые ведра с водой из ближайшего дворцового колодца.
========== Эпилог ==========
Лестница закручивалась винтом, и ступени из черного мрамора тонули в таком же черном провале, распахнувшемся у ног, словно пасть вечно голодного демона-льва. Первых тисроков хоронили под самым полом — а первейший из них, построивший Ташбаан, и вовсе упокоился под алтарем, — но за восемь столетий под Храмом Таша вырос целый город мертвых, уходивший всё глубже во тьму и сырость. Джанаан видела в этих стенах еще одно доказательство божественной милости. Остров был искусственным, насыпанным из песка и красной глины, но разве могло творение человеческих рук сдерживать все эти годы натиск бурной реки и других рук, рывших подземные ходы к самому дну? Даже сейчас, окруженная со всех сторон черным мрамором, она чувствовала далекий крик воды, рвущейся смести — смыть, как смывают пятно крови с клинка — и сам остров, и возведенный на нем город, и могилы в холодном каменном подземелье. Тот, кто приказал реке не касаться этой земли, не был человеком.
Последний виток лестницы окончился узкой аркой, ведущей в последний из проложенных в глубине острова и облицованных мрамором коридоров. Они все упокоятся здесь: в самом сердце Ташбаана, куда никогда не проникнет луч света, в прямоугольных гробницах из того же мрамора, что и стены некрополя, но отличавшегося цветом. Тисрокам положен красный цвет усыпальницы. Ей самой, как дочери и сестре, — белый. И как бы ни было глубоко это подземелье, она всё же предпочтет его, а не могильники Зулиндреха или древние Усыпальницы на самом краю пустыни.
— Почему ты здесь? — спросила Джанаан, когда потрескивающий в железной лампе огонек наконец высветил самые дальние могилы и стоящий перед одной из них высокий широкоплечий силуэт. — Скоро рассвет, тебя будут ждать в храме.
А он еще даже не одет для коронации. Пусть черная кожа и ничем не украшенный шелк всегда нравились ей куда больше тяжелых церемониальных одеяний, но традиции есть традиции.
Брат повернул голову — распущенные по плечам волосы шевельнулись, как от дуновения ветра, которого в этих стенах быть не могло, — и ответил, вновь оглядев ровные ряды свежевырубленных из мрамора прямоугольников.
— Двадцать две, считая отца. Если Шараф умрет, останусь только я.
— Лекари не отходят от него ни на шаг и убеждены, что он справится. Он молод, и в его жилах течет кровь богов. Паре жалких стрел его не убить, — попыталась успокоить брата Джанаан, подходя вплотную и ставя свою лампу на пол рядом с другой. Рабадаш ее будто не слышал.
— Ахошта поставил под удар судьбу всей династии. Не следовало позволять тебе выбирать, как он умрет.
— Ахошта всё же был тарханом, — качнула головой Джанаан, кладя ладонь на предплечье в холодном шелковом рукаве. — А ты бы содрал с него кожу, как с последнего раба. Виселица — достойное наказание для того, кто обрек тисрока на бесславную смерть от петли. А что касаемо тархана Кидраша… Его сыну нет и десяти, а дочь стремится стать следующей королевой Арченланда. Будь милосерден.
— Какое мне дело до этой…?! — мгновенно вспылил брат, и Джанаан сжала пальцы чуть сильнее.
— Не имеет значения, какому демону она теперь поклоняется. Она по-прежнему калорменская тархина. Она не забудет и не простит, если ты вздумаешь карать ребенка за грехи его отца. Будь милосерден, — повторила Джанаан, ища в черных глазах хотя бы намек на понимание. — Если не ради них, то ради всех нас. Раз ты не сможешь воевать, нам рано или поздно придется заключить мир с соседями. В том числе и с Арченландом.
— Ты не о том думаешь, — отмахнулся от ее просьбы Рабадаш. — Мы почти обезглавлены по милости этого горбуна, и захудалое войско Арченланда — это последнее, что меня заботит.
— Глупости, — парировала Джанаан без малейшего почтения, которое следует выказывать тисроку. Ты еще не тисрок, а я и после коронации останусь твоей сестрой. — У тебя двое сыновей. Даже если… что-то случится, наш род продолжать они.
— Как, скажи на милость? Одному из них всего пять.
— Зато второму уже двенадцать. Через два года он получит свою первую заточенную саблю.
— Из рук тархана Ильгамута, надо полагать? — ввернул брат с нескрываемым ядом в голосе.
Джанаан помолчала, подбирая слова. Теперь уже с осторожностью, чтобы не лишить тархана головы одной неверно понятой фразой.
— Он нужен нам.
— Нам или тебе? — продолжил цедить Рабадаш.
— Во имя Таша, да ведь ты сам женишься на тархине Ласаралин! — вспылила Джанаан, на мгновение позабыв, что собиралась защищать Ильгамута от неуместного братского гнева. Пусть поймет, что и Ласаралин есть чего опасаться. Не самой Джанаан — нет, она бы не стала, как бы ни злилась на него за это решение, — но хотя бы женщин из его гарема. — Будешь отрицать?!
Брат отвернулся — перевел взгляд на вырезанные на отцовском надгробии годы жизни — и ответил с неожиданной усталостью в голосе:
— Да какая разница, на ком?
— Во имя Таша, — повторила Джанаан, — неужели Сьюзен Нарнийская была настолько красива?
Хотела разозлить — или заставить опомниться, раз он сам говорил о том, что вся их династия едва не лишилась головы, — но интонации в голосе брата не изменились.
— Ты смеешься надо мной?
— Нет, — ответила Джанаан, подаваясь вперед и прижимаясь всем телом. Было что-то… безбожное в том, что вести себя подобным образом перед самой могилой отца. Он никогда их понимал. — Но ты забываешь, что они не примут.
Не теперь. Приняли бы и промолчали, будь ты по-прежнему способен завоевать всё, что пожелаешь. Но тисрок, под которым всю жизнь будет шататься его трон…. Станет лишь уязвимее, если поддастся еще и этому искушению.
— Ильгамут не встанет между нами, — пробормотала Джанаан, чувствуя скользящий под пальцами шелк на обхвативших ее руках и касающееся волос дыхание. — Твои сыновья останутся твоими.
— Если в нас кровь богов, то кто достоин нас больше, чем мы сами?
Джанаан слышала этот вопрос с пятнадцати лет. Вопрос, смысл которого по-настоящему понимала лишь она одна. И отвечала каждый раз одним словом. Тем же словом, что прозвучало теперь в тишине и холоде ташбаанского некрополя.
— Никто.
Но тебе нужна жена из числа тархин.
Этот ответ стоил слишком многого, чтобы она сумела произнести его вслух. Но поняла, что он услышал. И отчетливо почувствовала, как в воздухе повис такой же безмолвный вопрос.
Тебе ли бояться жен и наложниц, если ты владеешь сердцем мужчины?