— Правду, — нехотя согласился Кидраш. — Вернись в свой дворец. А лучше отправляйся в один из загородных. В Ташбаане в ближайшее время может быть очень небезопасно.
Ласаралин кивнула, но по глазам было видно, что она не послушается.
***
Принц Шараф вернулся к стенам Ташбаана только к вечеру четвертого дня. Уставший, проголодавшийся и крайне недовольный и собой, и своими людьми. Они прочесали все окрестности Ташбаана на расстоянии десяти миль, но по-прежнему что-то упускали. Если, конечно, Рабадаш не обладал способностью растворяться в воздухе, не оставляя после себя даже следов на земле или песке.
Кроме того, Шараф начал всерьез задумываться над тем, что он, пожалуй, зря пропустил мимо ушей слова тархана Кидраша о том, что охотиться следовало не на брата, а на сестру. За это время Джанаан уже могла добраться до нескольких влиятельных тарханов, какое бы направление она ни избрала. А значит, где-то на юге уже собиралась армия мятежников.
Проклятая ведьма, раздраженно подумал принц, подъезжая к широкому каменному мосту у северных ворот Ташбаана. Он возвращался к городу со стороны Великой Пустыни, и сейчас на широком запыленном тракте не было почти никого, кроме него самого и едущего позади отряда из двух дюжин солдат с луками и длинными копьями. В ветвях растущих по северному берегу реки деревьев лениво пели цикады, дувший в лицо ветер приятно холодил разгоряченную солнцем кожу, а возвышающиеся за спиной древние Усыпальницы отбрасывали длинные тени на белые, словно снег на вершинах далеких северных гор, барханы Великой пустыни. На закате даже эти прóклятые гробницы с осыпающимися от времени и порывов ветра стенами приобретали не пугающий, а лишь таинственный и почти красивый вид.
Идиллию нарушало только ощущение надвигающейся грозы. Как буквальной — над морем вновь начали собираться тяжелые грозовые тучи антрацитово-черного цвета, грозя в любое мгновение прорваться стеной слепящего ливня, — так и фигуральной. Зайнутдин едва ли обращал внимание на витавшее в знойном воздухе напряжение, полагая, что он своего уже добился и теперь оставалось только расправиться с законным наследником, но его близнец был далеко не так беспечен.
Впрочем, если вспомнить, — рассуждал в мыслях Шараф, слегка покачиваясь в высоком боевом седле из простой, ничем не украшенной кожи, — Зайнутдин всегда был… не слишком выдающимся стратегом.
Брата с раннего детства больше увлекали одни только лошади и деревянные сабли, чем посвященные воинскому искусству трактаты мудрецов. Быть может, потому, что перед глазами у Зайнутдина постоянно мелькал Рабадаш, то объезжавший очередного черного и злого, как сам нарнийский демон, коня с кличкой вроде Дьявола или Смерча, то бравшийся за саблю или копье и часами муштровавший и солдат, и самого себя. Зайнутдину казалось — и тогда, и поныне, — что этого было вполне достаточно для того, чтобы стать величайшим калорменским воином. Шараф же был уверен, что Рабадаш военными трактатами не пренебрегал никогда.
Но при этом у кронпринца был один существенный стратегический недостаток. В отличие от близнецов, всегда державшихся вместе и представлявших единую силу, Рабадаш весьма скверно умел создавать союзы, предпочитая действовать в одиночку. Шараф не сомневался, что если у кронпринца и были какие-то договоренности с тарханами на случай междоусобицы, то всё они были заключены в первую очередь стараниями Джанаан. Проклятая ведьма всегда была хитрее привыкшего идти напролом кронпринца и полагала, что пусть они и потомки Таша неумолимого и неодолимого, коим обязан служить и беспрекословно подчиняться каждый калорменец, но всё же задобрить союзников будет не лишним. При таком раскладе сестрица и в самом деле становилась опаснее Рабадаша.
И Тархан Кидраш, без сомнения, оказался прав, когда сказал, что в первую очередь им следовало захватить Джанаан. Но теперь рассуждать об этом было слишком поздно. Возлюбленная сестра — Белая Змея — давно уже скрылась в неизвестном Шарафу направлении.
Принц пришпорил усталого коня и невольно передернул плечами, когда от возвышавшихся далеко позади гробниц донесся леденящий душу стон. Ветер, напомнил Шараф самому себе. Когда-то давно, еще ребенком, он слушал долгие путанные речи одного из наставников, пытавшегося объяснить юному принцу причину этих стонов. Ошибка древних, живших еще во времена постройки самых первых Усыпальниц, строителей, из-за которой пустынный ветер, проносясь между этими массивными каменными глыбами, рождал не привычные людскому уху завывания, а стоны сродни плачу заточенных в черных гробницах неупокоенных душ.
Светло-серый, вырубленный идеально ровными и подогнанными по размеру квадратами, камень моста отозвался негромким характерным цоканьем, когда на него ступили подкованные лошадиные копыта. До приветственно распахнутых городских ворот оставалось всего несколько ярдов, и тень от них падала слева от Шарафа на шумную, быстро текущую к морю реку. Принц поднял голову, кивком приветствуя насторожившихся и поднявших луки стражников. И те, узнав одного из сыновей покойного тисрока — его, верно, уже успели похоронить со всеми полагающимися почестями — и брата-близнеца нынешнего правителя — а его, верно, уже короновали в храме Таша, — с коротким свистом спустили тетивы.
Шараф поначалу даже не понял, что произошло. Лишь увидел промелькнувшие в дрожащем мареве белые оперения, почувствовал, как его толкнуло в грудь и правое плечо, и услышал пронзительное предсмертное ржание коня.
— Господин! — закричали его собственные солдаты, тоже вскидывая и поспешно натягивая луки, но принц почти не слышал их, словно его обволакивала густая, плотная пелена тумана. Он скатился с рухнувшего жеребца на нагретый солнцем мост, капая на серые плиты потекшей из ран и рта кровью, и сам не сознавая, что пытается сделать, схватился рукой за широкие каменные перила. И, перегнувшись через них, рухнул в красноватую, пахнущую тиной воду.
Тяжелый длинный халат мгновенно отяжелел, потянув его к глубокому илистому дну, и Шараф судорожно взмахнул руками, пытаясь вынырнуть, но лишь хлебнул горькой воды. Река подхватила его, словно соломинку, закружила, заставив потерять всякое представление о том, где был запад и восток, городские стены и широкий каменный мост, и стремительно понесла к разливавшемуся впереди и впадавшему в море устью.
Он не думал ни о чем, не спрашивал, кто и за какие грехи, и не молился богам в надежде, что они спасут его из этого водоворота. Он даже не понимал, что стоит на пороге чертогов божественного судилища, и если не сумеет выплыть, то уже никогда не увидит ни скрывшиеся за излучиной стены Ташбаана, ни предавшего его брата. Только плыл, уносимый течением всё дальше и дальше от свистящих над рекой стрел, то погружаясь с головой, то вновь оказываясь на поверхности воды. Но и в этом была заслуга одной лишь реки.
А затем та столкнулась с морским прибоем и выбросила Шарафа на берег, как красавица тархина отбрасывает непонравившееся ей украшение. Он закашлялся, выплевывая речную воду, судорожно вздохнул и закашлялся еще раз, когда с моря на него нахлынула волна, протащив по песку и хрупким осколкам ракушек, выносимым на берег с каждым прибоем. Одна из стрел перекосилась в ране, заставив сдавленно застонать, но он смог лишь нашарить древко рукой и бессильно сцепить на нем пальцы.
Нужно подняться… Нужно…
Он не знал, сколько пролежал, омываемый прибоем, прежде чем услышал сквозь окутывающую его пелену неторопливые шаги.
Пришли добить.
Или — мелькнула в угасающем сознании робкая мысль — нет?
— А ты живуч, — произнес где-то над головой низкий, обволакивающий, словно бархат, голос, и Шараф распрощался с последней надеждой выбраться с этого берега живым.
— Добей, — прохрипел он, с трудом откинув голову и увидев в полумраке — разве солнце уже село? — знакомое, чем-то похожее на его собственное и вместе с тем почти ненавистное лицо.