к утру, однако, добрались…
Не думал я, что столько злобы
в себе станишники держали,
и вот теперь казачьи шашки
рубили тех же казаков.
Ну, на! Руби! Казачьей шашкой
руби былого командира,
плохим был, знать, я офицером
и некудышним казаком!..
Не стал рубить. Коня нагайкой лишь угостил он напоследок,
и конь меня из боя вынес и кое-как привёз домой. Не помню, как тогда добрался (меня там крепко рубанули!). А ночью, выбравшись из балки, я скрытно к дому поскакал
К утру едва домой доехал, закрыл ворота за собою, коня с трудом поставил в стойло и постучал в своё окно. Меня маманя увидала, от страха сразу обомлела, потом, очухавшись, решила кровинку спрятать на чердак.
Уж сколько дней за мной ходила, травой мне рану промывала, я был в беспамятстве от раны, совсем не помню ничего. Потом как рана затянулась и стал ходить, она сказала, что мне бы надо собираться, иначе здесь меня убьют.
Отца маманька схоронила, его чекисты расстреляли, так без суда и волокиты, сказали просто, что кулак. А мать, наверно, пожалели, пока не тронули, сказали, чтобы тихонько собиралась и убралась куда-нито.
–Пойду к сестре, она в Незлобной (4) живёт вдовой одна в станице, быть-мождь не тронут двух старушек… сильнее смерти не убьют. А ты, сынок, беги отседа, тебя они могУть повесить, теперь у власти энтой красной сидят худые казаки! Я сел в седло, обнял родную и распрощался с ней навеки, и поскакал, роняя слёзы, вдаль от родимого крыльца.
Скрывался я в горах суровых, в аулах дальних с кунаками,там были терцы и джигиты… такая банда собралась. И жили мы лихим разбоем, ночами часто нападая на мирных жителей в округе, повсюду сея кровь и смерть.
…И вот однажды на просёлке от Лысогорки на Минводы мы налетели на телегу, пока была безлюдной степь. Срубили шашками обоих, и мужика тово и жонку,коня забрали и деньжонки и сумки всякие с едой.
Вдали вдруг люди показались; атас! пора бежать отсюда. А тут ко мне Ахмет подъехал и ткнул нагайкой мне в плечо: «Прибей ребёнка на телеге, зачем в живых оставил, Ваня?».
А там дитё спало грудное, я пожалел – а он прознал.
Я шашку вытащил из ножен: «Сейчас прибью, козёл паршивый! Башку срублю… катись отсюда!», и поскакали за бугор.
«Смотри, Иван, теперь ты враг мой! Клянусь Аллахом, пожалеешь!», – Ахмет всё больше распалялся и плёткой злобно бил коня.
Он был отъявленным бандитом и не бросал слова на ветер, но я был зол и не боялся, сам был готов убить его. Потом в горах мы с ним схлестнулись, сцепились в ярости кинжальной; он ловок был, змеёй крутился – но мой кинжал был чуть быстрей…
И всё ж я дИтятку не тронул, не погубил святую душу. За энто думаю доселе и не карал меня Господь.
…В те годы конные отряды в горах охотились за нами, цепные псы советской власти всерьёз за этот край взялись. И мы, конечно, разбежались: они ушли в свои аулы, а я с "винтом" и острой шашкой в бирючьем логове залёг.
И жил как волк я одиночка, как волк к отарам подбирался, хватал овцу, колол кинжалом и, дай Бог ноги, на коня!
…Когда мой конь с горы сорвался, с предсмертным криком падал в пропасть, а я же чудом не свалился, держась за мокрые кусты,то, как ребёнок, громко плакал, вися над пропастью бездонной, с конём моё погибло сердце, в тот миг я понял: « Всё, конец!». Конец всему, начало смерти. Ничто меня тут не держало. Хотел разжать я просто пальцы и за Гнедком покинуть мир. Не знаю, что меня сдержало, видать, не всё ещё отведал, не все ещё я принял муки. Так рассудил в тот миг Господь.
И вот когда я всё же спасся, побрёл ущельями глухими (хотел достичь родного дома, чтоб у порога помереть). Не спал, не ел помногу суток, на камни падал, спотыкаясь, они впивались будто иглы, я, обессилив, засыпал. Вставал и шёл, болело тело, и кровь из ран текла на камни, но раны были не глубОки и заживали на ходу. Жевал траву как та корова, слюну зелёную глотая, и сил идти пока хватало, и вот однажды я дошёл….
Вверху стеной стояли горы, зажав рекУ в струю тугую, и больше нет вперёд проходу, и нету сил идти назад. Я, обессилив, покачнулся, упал в поток, волна накрыла, меня течение схватило и понесло, озлясь, вперёд. Какая страшная стихия, не нам людЯм с Природой спорить,
одним движением погубит, одним дыханием спасёт. И вот поток стал чуть слабее, я смог за камни ухватиться, на берег вылез еле-еле и повалился на траву.
А отдышавшись, встал, качаясь, ступнул вперёд и тут… о ужас!
Себя я мёртвого увидел на этих прОклятых камнях. Я, правда, был в другой одежде, но всяк себя всегда узнает… не отражение, не призрак, я видел именно себя!
Я подошёл, тряслися ноги, и помню, что тогда подумал, что вот лежу на кАмнях мёртвый, а сам я есть летучий Дух. Но подошёл когда поближе, то понял я, что ошибался: похож, конешно, даже сильно, как будто брат родной, близнец….
Он, видно, с кручи тут сорвался и насмерть сразу же разбился, я схоронил его в каменьях, соорудив из них же крест. С него лишь взял пиджак холщёвый, да сумку, рядом что лежала, поспал в тени горы немного и снова свой продолжил путь.
Шёл дотемна и вышел к ночи к каким-то маленьким домишкам, упал в бессилье на дороге, и, видно, там меня нашли.
Очнулся я уже в больнице на чистых прОстынях в палате; в моих мозгах смешалось как-то, и не ворочался язык. Потом, немного оклемавшись, я понял: здесь меня тово-то, принЯли видно за другого и стали яростно лечить. Я притворился, что свихнулся, что потерял в горах я память; врачи сказали а-м-н-е-з-и-я, и снова я остался ЖИТЬ!
С годами свыкся с этой ролью и стал рабочим из Рязани Иван Сергеичем Ершовым, и сиротой, и холостым.
И начал жить. Глаза смотрели на мир окрестный по-другому. Со мною рядом жили люди, я снова жил среди людей!
Потом война…. Я бил фашистов, дошёл пехотой до Берлина. И ордена есть и медали, но нет покоя на душе!
Душа болела видно дюже, не помогли мне и молитвы, болезнь вселилась в кровь и сердце, проказой страшной заболел. Таких грехов и столько крови, что пролил я тогда бандитом, Господь не сможет и не схочет, и никому не даст простить!
Сейчас…». Он вдруг на полуслове прервал своё повествованье: «Что с Вами, Фроловна, случилось, откуда столько горьких слёз?».
«Да, как не плакать мне, Сергеич, я тоже жисть свою вот вижу,
своё сиротство, лихолетье и гибель матери с отцом.
Да, я сама из Лысогорки, хоть родилась тогда в Минводах в семье большой, рабочей, дружной, но всё пропало в один миг. Хоть мать моя была казачка, а вышла замуж за чужого, в Минводах он в депо работал и крепко маменку любил.
Однажды в гости стали ехать к родне своей мы в Лысогорку, где мои бабушка и дедка век доживали в тишине. Побыв, поехали обратно, домой чтоб засветло добраться, а тут бандиты налетели и погубили нашу жизнь!
То вы! родителей сгубили, детей оставив на сиротство, в детдом попали мои братья, и я в сиротство навсегда… родные люди меня взяли, семья бездетная – Величко, удочерили, обогрели…. Но мать с отцом не заменить!..».
«…Я знаю, нету мне прощенья! За это я и проклят Богом, за это он меня пред смертью швырнул Вам под ноги сейчас! Но всё же будьте милосердны, спасите всё же эту душу, ить я тогда в степи Вас, Тая, не дал же всё-таки убить…».
«Пусть Бог простит! …и я прощаю…. хотя мне это очень трудно. Пойду к себе, Сергеич, трудно… мне тяжело сейчас дышать».
…Она ушла. Он помолился в последний раз, глотая слёзы. Просил прощения у Бога за все тяжёлые грехи. Затем накрылся одеялом, и удивился напоследок: «Оно ещё зачем-то бьётся!..», и навсегда закрыл глаза.
И он ещё успел увидеть вдали сверкающие горы,
В садах утопшую станицу и степь привольную вокруг.
Увидел: сотня выезжает неровным строем из станицы,
Поднявшись в гору, у Лысухи сошли служивые с коней,
На церковь дружно помолились, а кто-то даже прослезился.
Вскочили в сёдла по команде, и скрылась сотня за горой.
(1) – станица Лысогорская Ставропольского края.
(2) – Первая Мировая война.
(3) – Терское Казачье Войско.
(4) – станица Незлобная в 15 км от станицы Лысогорской.