Кстати, как она сразу не подумала? Ведь у Людмилы может быть дачный телефон профессора, а если и нет, то наверняка есть телефоны профессорских аспирантов – Юры и Вадима. А уж у них-то все телефоны их научного руководителя точно есть. Эх, если бы у нее сейчас была связь с Людмилой!
С тоской поглядев на свою сумку, где так и лежала не потраченная пятисотрублевка, Лиза стала собираться домой.
Повесив сумку на плечо, она двинулась к окну, чтобы закрыть его на защелку, но вдруг услышала в коридоре шаги и кинулась к двери. Наконец-то! Но поняла, что шаги не профессорские и вообще не мужские. Каблуки…
Кто это так поздно?
Дверь распахнулась, и в комнату, тяжело дыша, волоча большую клетчатую сумку, протиснулась Зоя Евгеньевна.
– Лиза? – удивилась она. – Ты еще не ушла? Почему?
Пока Лиза рассказывала про несостоявшуюся встречу с профессором Обуховичем, умолчав о причинах этой встречи, Зоя Евгеньевна, упав на стул, обмахивалась Лизиным конвертом со статьей. Слушала она рассеянно.
– Ладно, Лиза, что с них взять, с этих мужиков. Ненадежный народ…
Вскочив со стула, она быстро подошла к зеркалу, внимательно оглядела себя, пробормотала: «Кошма-а-ар!..» и извлекла из сумки косметичку и расческу.
– А вы почему вернулись, Зоя Евгеньевна? – спросила Лиза, глядя, как она расчесывает короткие рыжеватые волосы. – Вы же не хотели…
Зоя Евгеньевна махнула рукой с зажатой в ней расческой.
– А-а!.. Я тебе, Лиза, признаюсь: если бы не женская солидарность, никогда бы не брала на работу женщин с маленькими детьми. Вот что толку с этой Жанны? Канючила всю дорогу: «ребенка из садика надо забирать, ребенка забирать…». В конце концов я плюнула и отпустила ее. Ну и в результате сама по этим химреактивным складам… Пока все нашла, счета оформила, пока доехала по пробкам, да с пересадками, да с сумищей этой!.. Ты не представляешь, Лиза, какие сегодня в городе пробки… Устала, как ослица… по жаре по этой… во рту все пересохло…
Она убрала косметичку, еще раз придирчиво оглядела себя в зеркале и сказала сама себе:
– Все, домой, домой… Кофейку только глотну, а то ноги не идут. И повернулась к Лизе: – Будешь кофе?
– Буду, – обрадовалась Лиза.
Она хотела было сварить кофе, но Зоя Евгеньевна отодвинула ее, сказав, что у нее это получится лучше. И правда, Зоя все умела делать с блеском.
Присев к столу, подперев руками щеки, Лиза смотрела, как Зоя Евгеньевна насыпает в колбу кофе, наливает воду, ставит на плиту. Было немного неловко, что уставшая и, по ее понятиям, немолодая женщина варит для нее кофе, а она сидит как барыня…
– Вот интересно, – задумчиво проговорила она, – почему двое людей делают одно и то же, а результат получается разный?
Зоя Евгеньевна насмешливо глянула на нее.
– Причем иногда диаметрально противоположный, а? Интересная тема для исследования, Лиза. Займись на досуге…
Она выставила на стол сахарницу, вазочку с печеньем, свою и Лизину кружки. Сняв с плиты колбу, в которой уже пышно пузырилась кофейная пена, она стала разливать кофе по кружкам.
– Смотри-ка, Лиза, – вдруг сказала она, – что на улице творится.
Лиза повернулась к окну. Ничего особенного на улице она не увидела. Она вообще не увидела улицы. В глянцево-черном оконном стекле отражалась ярко освещенная комната и стол с кофейными кружками, и она сама, и Зоя Евгеньевна. И в этой отраженной комнате она внезапно увидела то, от чего у нее похолодело сердце…
Зоя Евгеньевна что-то лила в ее кружку из крошечного пузырька.
«Не оборачивайся!» – сказал ей внутренний голос. Но было поздно. Подчиняясь первому импульсу, она уже начала движение и не смогла остановиться. Она повернулась и со страхом и недоумением взглянула Зое Евгеньевне прямо в глаза.
И в этот момент она поняла все.
13
Иван Уткин сидел в машине напротив дома Петракова и непрерывно курил. Пепельница давно была забита, и теперь он складывал окурки в кулек, который скрутил из старой газеты, валявшейся на заднем сиденье.
На улице было темно, и почти везде в окнах домов горел свет, но петраковские окна были темны. Смутный силуэт врага маячил на балконе, там время от времени вспыхивал огонек зажигалки. Петраков тоже курил.
Так они и курили друг напротив друга, и Иван не знал, что ему делать и что думать.