– А потом вам перешла дорогу его вторая жена, – не утерпела Лиза. – И опять он выбрал не вас.
Опасно, сказала она себе, увидев, как переменилась в лице Зоя Евгеньевна. Но остановиться уже не могла.
– Вы ее утопили, – продолжала она. – Но потом появилась третья…
– Да, – перебила Болдина, – я ее утопила. Она сильно пожалела, что отняла у меня Павла. Там, под водой, я смотрела в ее лицо, я видела, как она захлебывается, подыхает… А третью мразь я застрелила вот из этого пистолета и закопала в лесу, и она тоже визжала и унижалась перед смертью! Они все сильно пожалели, что встали на моем пути, все три! А если появится четвертая, я убью и ее, не сомневайся!
Лиза не сомневалась.
– Ты говоришь, что он меня не полюбит? – продолжала Зоя Евгеньевна. – Никогда не полюбит, да? Пусть. Но и никого другого он не полюбит тоже. Я выработаю у него отрицательный условный рефлекс. Знаешь, как у крыс вырабатывают отрицательный условный рефлекс? Когда крыса делает то, что не нужно экспериментатору, ее бьют током! Раз за разом, раз за разом, пока не усвоит – этого делать нельзя! Так и я с Пашкой. Влюбился, женился – женушка подыхает. Опять влюбился-женился – опять подыхает. Влюбился – подыхает! Женился – подыхает! Подыхает! Подыхает!! Подыхает!!!
Она кричала все громче. Лиза, раскрыв рот, смотрела на Болдину. Перед ней был как будто совсем другой человек. Лицо Зои неузнаваемо исказилось, глаза побелели, рот кривился и брызгал слюной, пистолет прыгал в трясущихся руках.
Куда девалась «Зоечка Евгеньевна», классная тетка, красивая, умная, ироничная? Если бы Лиза раньше увидела ее такой, она бы сразу поняла, что перед ней сумасшедшая. Если у нее бывают такие припадки, чего ж удивляться, что она убивает направо и налево…
Вдруг Болдина смолкла. Было видно, что она огромным усилием воли старается взять себя в руки. И это ей удалось. Она задышала ровнее, лицо разгладилось, руки перестали трястись. Перед Лизой вновь стояла спокойная и холодная Зоя Евгеньевна. И она была гораздо страшнее, чем та, которую Лиза видела минуту назад.
– А теперь ты, – вдруг сказала она таким тоном, что Лиза поняла: началось, сейчас убийца примется за нее. – Ты тоже встала на моем пути. Ты понимаешь? Ну?!
– Да нигде я не вставала! – воскликнула Лиза. – Даже не заподозрила вас ни разу. Зря вы это затеяли. И топили тогда меня зря. Кстати, я так и не поняла, почему у вас купальник остался сухим?
Это была слабая попытка оттянуть неизбежное. Она не сомневалась, что Болдина сейчас оборвет ее. Но неожиданно вопрос о купальнике почему-то задел Болдину.
– Чего тут понимать? – окрысилась она. – Я плавала без купальника! Мне ведь было нужно алиби. Сухой купальник – это отличное алиби. Кто-нибудь да заметил бы, что он сухой, а если бы никто не заметил, я бы нашла способ обратить на это внимание. Но ты наблюдательная, ты купилась! Что, тебя шокирует, что я плавала голой? Конечно, это ведь так «неприли-и-и-чно» – плавать голой, ах, ах! Это же против правил, да? Запомни… на те несколько минут, что тебе остались, запомни – по правилам живут одни дураки!
– Люди веками вырабатывали правила, – упрямо возразила Лиза. – Правила – это цивилизация. Без правил живут одни изгои и преступники.
– Иш-ш-шь ты, как заговорила, – зловеще прошипела Болдина. – Ну, сейчас ты заговоришь по-другому…
Иван Уткин и Павел Петраков наконец-то выбрались из затора и ехали к институту, но совсем не так быстро, как им хотелось. Видимости не было никакой. Дворники не справлялись с потоками воды, хлещущими по стеклу. Иван то и дело жал на гудок, но это не помогало. Машины впереди тащились так же медленно, любителей экстрима в жутких погодных условиях не находилось.
Павел сидел, стиснув зубы. Он испытывал ощущения человека, отходящего от сильного удара, когда в первый момент ничего не чувствуешь, кроме тупого толчка, а потом до сознания начинает доходить боль.
События, о которых он еще вчера не подозревал, факты, которые толковал совсем по-другому, вдруг словно высветились безжалостным светом истины. Каждый факт, как кусочек мозаики, нашел свое единственное место, и из них сложилась чудовищная, дикая, уродливая картина. И в центре этого кошмара был он, Павел Петраков, тупой идиот.
Неужели это правда, спрашивал он себя. И понимал – да, правда.
Это было невыносимо, и он мычал сквозь стиснутые зубы от душевной муки. Хорошо, что из-за шума дождя и надрывного рева мотора его не было слышно.