«Колебатель Земли…» – соображал Дрискилл. Бенбоу дотянулся до тонкой кожаной папки и открыл ее.
– Бен, тот листок, который, по вашему мнению, Тарлоу получил от Герба… Листок с извилистой линией. Вы не могли бы его достать?
Бен подошел к стулу, на котором висели останки пиджака, извлек из нагрудного кармана маленький конверт.
– Вот он.
– Пожалуйста, положите на стол. Расправьте. Этому листку многое пришлось перенести. – Лэд тихо хмыкнул себе под нос. – А, вот так. Дайте-ка взглянуть… отныне на него придется смотреть другими глазами.
Бенбоу достал из папки примерно недельной давности номер «Ю-Эс-Эй тудэй». Развернул и положил на стол. На развороте первой страницы в нижнем углу размещалась цветная карта.
– Присмотритесь-ка к этой карте, Бен… Крис…
Дрискилл тихо протянул:
– Будь я проклят…
Лэд Бенбоу медленно улыбнулся, покачал головой.
– Прямо у нас под носом.
Крупномасштабная карта изображала границу Мексики, прорезающую юго-запад Соединенных Штатов.
Почти параллельно границе, немного в глубь мексиканской территории, тянулась извилистая линия.
Линия сейсмического сдвига.
Глава 20
Можно ли сообщить президенту, куда он собирается?
Если Рэйчел Паттон не ошибалась, если кто-то в Белом доме работал на Хэзлитта, не этот ли некто и послал за ним в Сентс-Рест убийцу? Не мог ли он упомянуть об этом, стоя у постели над неподвижным телом Элизабет? Не мог ли упомянуть об этом при президенте? Бен не помнил… но кажется, нет. Как еще его могли выследить, чтобы напасть прошлой ночью? Через спутниковую систему слежения «Хартленд»? Он никому не говорил о своих намерениях. Хотя был ведь звонок от Ника Уорделла. Только один звонок…
Нет, никуда звонить нельзя. Ни в Белый дом за утешением, ни Уорделлу, ни Лэду Бенбоу… никому из союзников.
Он пойдет один.
Дрискилл взял внаем машину и выехал из Сентс-Реста на запад. Оставив позади реку и обрывистый берег, он ехал через холмистые поля и лесистые холмы, по которым скользили тени пушистых облачков. Дальше холмы сменились равниной, и волны жара, отражаясь от шоссе, колебали бескрайние поля кукурузы, превращая их в морской ландшафт: волны кукурузы вздымались и перекатывались под горячим солнцем. Он три часа ехал по этим волнам, пока не увидел то, что искал. Тогда машина словно сама покатилась вперед, будто притянутая гигантским магнитом.
Поднимаясь из волн зноя, из пыли, повисшей в убийственно горячем воздухе, сперва подобные миражам, затем обретая уверенную твердость, высились башни-близнецы «Хартленд».
Два восьмидесятиэтажных небоскреба, каждый размером с городской квартал, с восьмиэтажной перекладиной галереи, протянувшейся над разделяющим их пространством, образуя огромную латинскую «Н», разрезающую горизонт и не сравнимую ни с чем в мире. Возвышаясь на плоской земле, эта великанская буква пробирала до самого нутра. Сто тысяч человек – лишь малая часть неисчислимой армии работников, марширующих под знаменами «Хартленд», развевающимися над всем миром, пусть даже под другими именами – трудились в этих башнях и в подземных лабораториях, лежащих глубоко под самыми плодородными землями самого урожайного из штатов. Этот вертикальный мир возносился, подобно гигантским силосным башням, над полями Айовы, словно возвещая о зарождении новой независимой нации в самом сердце страны. До «Хартленд», до Боба Хэзлитта во всей стране не было частных концернов такой величины. А потом, за относительно краткий срок, возникла «Хартленд». Живое сердце технологического мира двадцать первого века.
Он проехал сорок миль. Башни виделись все отчетливее и росли на глазах. Еще двадцать миль – и он оказался внутри опорной системы зданий. Нет, городов. Боб Хэзлитт выстроил их по новейшим разработкам инженерной мысли человечества: с современнейшими школами, квартирами, центрами отдыха, стоянками, продовольственными магазинами, и универмагами, и рынками. Хартленд, штат Айова.
Бен нутром чуял, что за всем тем, что закружило его с ночи, когда он вздумал проведать Дрю Саммерхэйза на Биг-Рам, стоит «Хартленд». И – об этом он только догадывался, но не сомневался, что догадка точна – «Хартленд» же обнаружится за историей с LVCO, вынырнет из тумана за спинами Балларда Найлса, Ласалла и Тони Саррабьяна, даже если сами они о том не ведают. «Хартленд» в сердце всего.
И кто знает, сколько убийств совершалось во благо «Хартленд»? Скольких людей развратили и в конце концов уничтожили во благо «Хартленд»? Не ради ли «Хартленд» погиб такой человек, как Дрю Саммерхэйз, столь долго остававшийся неподкупным? Пощадила ли алчность «Хартленд» хоть кого-то? Или он заглотил и Дрю, и Чарли Боннера? Этот вопрос представлялся самым важным. Часть разведслужб несомненно превратилась в орудия «Хартленд», «Ай-си-оу» – наверняка… И они влияли на другие службы.
А сколько компьютеров и телефонов, соединяющих разведслужбы и органы тайной полиции по всему миру, пали жертвой вторжения «Хартленд»?
Давно ли «Хартленд» стала воплощением тайного правительства, против которого предостерегал мир Чарли Боннер?
И возможно ли его остановить?
Глядя, как поднимаются над ним башни из стекла и стали, представлявшиеся одновременно и новейшими, и немыслимо древними, словно некогда служили жрецам из иного мира, Дрискилл на мгновение ощутил отчаянную безнадежность своих усилий. Что может сделать человек в тени подобной горы?
Ну что ж, и эти башни созданы людьми. Что может построить один человек, другой может испортить. Это один из основных законов природы, вроде закона всемирного тяготения.
Слабость «Хартленд» состояла в том, что ее дух и мозг – роботы. Робот может быть невероятно точен, он может, не особенно перегреваясь, производить десять миллиардов вычислений в секунду, он может работать на вас: читать романы, исполнять песни, даже, черт возьми, сочинять оперы. Он уж точно может вести войну и нести миру смерть, а может между делом излечить рак и СПИД, если вы хорошенько постараетесь… и если все эти переделки и поправки не пустят по ветру человеческие надежды на будущее.
И все же он робот, и потому – как бы ни старались инженеры – не может спуститься по ступенькам и пройтись по лужайке, шагнуть через бордюр и перейти улицу или будет без конца падать, пока от перегрузки его не замкнет накоротко.
Труднее всего для него ходить: вверх-вниз, ой, осторожно, камушек, ой, здесь трещина в асфальте, о, черт, это что за хреновина, зеленая, мягкая, и не ковер, что же это такое? А, черт, трава… и мне никак не встать.
«Хартленд» уязвима, потому что создана одним человеком. Отрубите голову и заставьте робота вести себя как следует.
После того, как излучавший заученное дружелюбие секретарь в приемной установил его личность, Дрискилла препроводили в лифт, поднимавшийся как раз с такой скоростью, чтобы хватило времени просветить его рентгеном и полностью проанализировать все данные, включая испарину на коже, сокращение зрачков и скорость дыхания, чтобы служба безопасности успела вычислить подрывника и не допустить его к обитавшему в башне волшебнику. Несколько лет назад они опознали и перехватили джентльмена, который считал, что «Хартленд» украла его изобретение, и в отместку превратил себя в живую бомбу – не привязал к себе адскую машину, а проглотил какую-то экспериментальную взрывчатку, которую можно было подорвать, сконцентрировав мозговую активность на мысли о ненависти к Бобу Хэзлитту. В конечном счете убийца-самоубийца выполнил свой замысел ровно наполовину. Датчики-детонаторы далеко превосходили все, известное в Лэнгли и в Белом доме, но оставалось неясным, как они действуют, однако когда покушавшегося препроводили – очень вежливо – в помещение, где ему было предложено подождать встречи с мистером Хэзлиттом, и когда он понял, что находится не в обычной комнате, а в особой камере, он так заволновался, что вызвал взрыв, причинивший на четверть миллиона долларов ущерба человеку, который даже не заметил потери. В двух других случаях – с сумасшедшим террористом-одиночкой и с недовольным покупателем программного обеспечения «Хартленд» – камера ожидания тоже пригодилась, и Летучий Боб полагал, что бомбоглотатель вполне окупил ее стоимость.