Например, за друзей, которые прошли рука об руку с ним через болото общественной ненависти и не отвернулись, когда «Малфой» в приличном кругу стало приравнивается к ругательству.
Например, за возможность плюнуть на чёртовы предрассудки и чистоту крови, из-за которых были жестоко отнято столько жизней, и самому выбирать свою судьбу.
Например, за девушку, которой удалось превратить переломанного мальчишку, обросшего колючками и непробиваемой бронёй, в человека, который готов действовать.
Например, за право на второй шанс, которого у него никогда не было.
Драко и впрямь было за что и за кого биться, сражаясь до последней капли крови хоть с самим Мерлином, и едва ли не впервые он и правда был уверен, что способен выстоять. Во время минувшей войны Малфой даже не сомневался, что его убьют: Волдеморт, случайные лучи заклятий, или же проклятый Поттер. Сейчас же, дойдя до кабинета Флитвика и уже держа в руках приготовленный для них с Грейнджер список наказаний заданий, и вместе с ним направляясь к классу Снейпа, где их должна была ждать Гермиона, Драко ощущал себя довольно странно, но почему-то легко. В груди бушевало целое море эмоций, словно готовящееся к стобальному шторму, и чувство предвкушения чего-то поистине грандиозного возрастало вместе с волнами. Малфой понимал, что его план полон недостатков, но как никогда чётко осознавая, что поступает действительно по-настоящему правильно.
Он был готов.
— Мисс Грейнджер, — кивком поприветствовал гриффиндорку Филиус. Профессор взмахнул над входом палочкой и, прежде, чем Драко успел распознать в начерченной в воздухе руне ту, что соответствовала заклинанию Алохомора, дверь охотно поддалась, открывшись. Мужчина жестом пригласил волшебников внутрь. — На этом листе все ваши задания. Кроме того, в кладовой вы найдёте котлы, которые непременно необходимо почистить. Вручную, прошу заметить! Завтра утром я обязательно проверю вашу работу, и если на инвентаре обнаружится хотя бы слабый след магии,
вас обоих будет ждать новая отработка!
Грейнджер кивнула чересчур быстро, нервно заламывая за спиной бледные пальцы. Драко сомневался, что она вообще услышала задание и поняла его суть. Скорее всего, девушка действовала по инерции, соглашаясь со всем сказанным и отвечая в точности так, как от неё ждали. Такая правильная, до скрипоты прилежная. Когда-то Малфой едва ли не давился оттого, насколько приторной гриффиндорка ему представлялась, сейчас же он видел в ней поразительную дисциплинированность и полное самообладание. Глядя на неё, такую стойкую, выпрямившую спину и со слегка вздернутым подбородком смотрящую Флитвику прямо в глаза, никто, в том числе и сам профессор, не догадался бы, что отважная «золотая девочка» на взводе и на границе отчаяния. Этого не заметил бы никто, кроме, разве что, Драко Малфоя, различившего за напускной уверенностью, свойственной ему самому, страх в ту же минуту, когда девушка оказалась в поле его зрения.
Гордая до неприличия.
Прячущая трясущиеся руки.
— Да, профессор.
Филиус, очевидно, прочитавший в янтарно-карих радужках твердое намерение выполнить все поручения до единого, перевёл внимательный взгляд на Малфоя, явно не испытывающего той же жажды в добровольно-принудительных работах, и молча удалился, негромко хлопнув дверью. В кабинете повисло гробовое молчание. Гермионе было страшно — Драко видел этот неприкрытый парализующий ужас на её неестественно-бледном лице, но был полностью уверен, что Грейнджер никогда в этом не признается. Скорее Шрамоголовый снимет свои уродские очки, а горячо любимый всем трио Хагрид собственноручно передушит всех своих тварей, чем отважная гриффиндорская принцесса произнесет вслух, что действительно боится за него, за слизеринского принца, когда-то посягнувшего на всё, что было ей дорого, а теперь добровольно склоняющего перед ней голову, будто готовясь к гильотине. За этот год между ними действительно произошло слишком много, вот только сказано, — и через гордость признано, — было по-прежнему недостаточно. Момента, чтобы хотя бы на сикль исправить ситуацию, лучше, чем сейчас, не представлялось.
— Прости меня.
Его голос не дрогнул, рука не потянулась заключить хрупкое тело, словно нарочно идеально ему подходящее, в объятья, но взгляд Гермионы, когда она подняла на него глаза, говорил о том, что слова действительно попали в цель. Куда-то очень глубоко, под оливкового оттенка кожу и под часто вздымающуюся грудь. Туда, где билось поразительно-живое сердце, пережившее столько бед, стерпевшее бесчисленное множество страданий, но по-прежнему остающееся искренним и горячим. Гермиона Грейнджер стала одним из символов национальной победы для всех англичан, а для Драко — физическим доказательством того, что он всё ещё может чувствовать что-то кроме ярости, ужаса и боли. Гермиона Джин Грейнджер… Умнейшая-ведьма-своего-поколения. Девочка, научившая бессердечного мальчика любить.
— За что? — голос такой, что Малфой практически реально чувствует, как пересохло у неё в горле. Будто взгляда, проникающего ему под кожу, ломающего ребра и выворачивающего внутренности, было недостаточно. Страх и боль гриффиндорки явно испытывали его терпение напрочность, и оно медленно трещало по швам. Грейнджер не плакала, как это сделала бы любая другая девчонка в её ситуации, вне всех предположений не просила его передумать, но от этого становилось лишь хуже. Тогда, в башне, она тоже не проронила ни одной слезинки, а следующим утром выглядела так, словно её всю ночь пытали, похоронили на рассвете, а после выкопали, чтобы Грейнджер пришла на уроки. Одному Мерлину было известно, что творилось у неё в душе, но глядя в непривычно-широкие зрачки, Малфой готов был покляться и поставить всё семейное состояние на то, что она вытягивала его собственную.
— Ты сама знаешь.
Гермиона действительно знала. Ей было прекрасно известно то, что Драко подразумевал. В этом «прости» отражалось всё: и тот противный мальчишка с прилизанными волосами, произнесший самое непростительное из всех знакомых ей на тот момент оскорблений, и до неприличия самовлюбленный подросток, возглавивший Инспекционную дружину, а потому без зазрения совести отнимающий у Гриффиндора баллы каждый раз, когда видел её, и напуганный до полусмерти юноша, стыдливо опускающий голову, когда Беллатриса пытала её на полу в его собственном доме, и то тягучее напряжение, сжимающее мертвой хваткой горло в начале года, и все её, Гермионы, изрезанные над свитками пальцы, постоянно перевязанные бинтами, и, разумеется, ночь в Астрономической башне, когда известнейшей волшебнице столетия по-настоящему разбили сердце и в крошево растоптали душу, ботинком смахнув с балкона остатки ещё тёплых чувств в снег. В леденящем и одновременно испепеляющем душу «прости» звучало все, в том числе и то самое, непростительное, а потому непроизнесенное:
«Прости, что я люблю тебя».
— Можешь не переживать за котлы: Снейп скорее спалил бы собственный класс, чем уехал на неделю, предварительно не приведя инвентарь в дотошно-идеальное состояние, — слизеринец усмехнулся, хотя ему совершенно точно не было весело. Кривая ухмылка — это, пожалуй, рефлекс. Защитная реакция, механизм, отгораживающий оголенное нутро с содранной кожей от ядовитых шипов реальности.
— Я не за них волнуюсь, — произнесено настолько утвердительно и спокойно, что стойкое впечатление, что так было всегда, складывалось само собой. Будто бы Гермиона действительно с самого первого дня провожала Драко до камина, щедро снабжая наставительными речами, а он лишь отнекивался, обещая вернуться живым и невредимым. Или просто живым. Поменяй Грейнджер порядок слов, фраза прозвучала бы совершенно иначе и не отпечаталась бы у него, Малфоя, под черепной коробкой как ещё один весомый пункт в списке причин пережить эту ночь. За восьмой год в Хогвартсе изменилось действительно много, и сейчас, когда слизеринец убийственно-нежно касался пальцами щеки гриффиндорки, отрицать это было бесполезно.
Потому что это было оно. То самое чувство.
— Впереди ещё столько всего, Драко, — голос девушки неумолимо дрожал, словно та находилась в полушаге от того, чтобы разрыдаться, и волшебнику казалось, что каждое её слово режет по его коже, будто острый кусок стекла, раскаленным металлом льётся ему прямо в глотку. — Джинни постоянно говорит о шикарном балу в честь окончания послевоенного учебного года и… — Гермиона на долю секунды замолчала, словно пытаясь заставить себя озвучить то, что изначально собиралась. — Ты ведь тоже часть нашей истории. Я просто не могу поверить, что тебя может там не быть. Всё станет неправильно, если ты…