«Последний срок до взрыва. Замкуть круг крови до полуночи».
Прежде, чем до конца продумать появившийся в голове план, слизеринец достал из внутреннего кармана рубашки уменьшенные зачарованные свитки, вернул им изначальные размеры и, десять капель крови спустя, оставил короткое послание на одном из них, после чего провалился в сон.
***
— Привет, Гермиона! — спускаясь по лестнице и совершенно не смотря под ноги, лучезарно улыбнулась пуффендуйка и помахала рукой.
Юная волшебница явно пребывала в чудесном умонастроении и совершенно не подозревала о том, на какие моральные муки обрела ту, кого только что поприветствовала. Впрочем, как и все остальные, кому довелось этим утром говорить с гриффиндоркой.
— Доброе утро, Элли, — Грейнджер, прилагая почти нечеловеческие усилия, выдавила из себя ответную улыбку и предпочла не думать о том, насколько очевидны фальшь и неестественность в таком простом движении губ.
Ведь улыбнуться по-другому она просто не могла.
Обижать ни в чем не повинную девочку, которая, вероятно, увидела в лице героини войны своего кумира после того, так та в течение месяца подтягивала её по Истории Магии, не хотелось, а найти внутри себя искренность не представлялось возможным. Именно поэтому Гермиона с самого утра давилась собственными дежурными улыбочками и кивками как для юной подруги, так и для всех остальных, изо всех сил стараясь «держать лицо» и не устраивать истерику впадать в панику.
Сказать, что это было сложно — равносильно тому, что стыдливо промолчать.
Храбрейшая и умнейшая волшебница из ныне живущих до последнего отказывалась открывать глаза и подниматься с постели, потому что соверши она эти нехитрые действия, как жестокая реальность тут же навалилась бы на плечи, облила ведром ледяной воды, а затем разбила бы то, что осталось от розовых очков, и без того изрядно пострадавших за восьмой учебный год, в качестве финального штриха. Гриффиндорка не хотела всего этого, опасалась подобных последствий всей душой, но не могла игнорировать утро, которое, вне всех её молитв и желаний, всё-таки наступило. Избегать проблему — это трусость в ярчайшем её проявлении, а те, кто носят красно-золотые галстуки, должны уметь бороться с таким постыдным качеством. И Гермиона действительно это делала. Отважно сражалась сама с собой, покидая такую спокойную и безопасную спальню, упрямо билась почти на смерть со страхами, перешагивая сначала порог Гриффиндорской гостиной, затем — Большого зала, а после — всех кабинетов, стоящих в расписании. Кроме того, помимо проблем внутри были и те, что существовали и отравляли собой пространство снаружи. После вчерашнего шоу на замене у Флитвика на Грейнджер косо поглядывали не только гриффиндорцы и слизеринцы, но и студенты-восьмикурсники других факультетов. Новость явно распространилась по параллели, но пока не прошлась по всей школе, — это радовало.
Увы, той же реакции не вызывала реакция друзей: она, наоборот, настораживала. Грейнджер ожидала чего угодно: миллионов вопросов, как только она покинет свою комнату, тысячи обид и угроз, тотального непонимания, но никак не того, что парни из «Золотого трио», Джинни и Невилл будут вести себя так, будто ничего необычного и впрямь не произошло. Будто бы две ярких личности, ознаменующие собой не только враждующие факультеты, но и радикально-противоположные стороны недавней войны, не сидели не позднее, чем вчера, за одной партой, и не выводили из душевного равновесия профессора на глазах у всего класса.
Действительно, ничего из ряда вон выходящего.
Норма.
Гермиона целиком и полностью осознала то, что друзья на неё не злятся, лишь тогда, когда Рон, в ответ на ехидную усмешку какого-то когтевранца, совершенно серьёзно сказал: «Не будь идиотом, парень. Нет ничего смешного. Тебе не пять лет, чтобы хохотать из-за такой ерунды». Видит Мерлин, за последние восемь лет девушка была за многое благодарна друзьям, но сейчас, когда они без слов поддержали её в столь сложный период, защищая, но не задавая вопросов, это чувство поглотило её с головой. Ровно как и понимание, насколько сильно все они повзрослели. Ни в «Золотом трио», ни в душах других старшекурсников больше не было места детским обидам. До конца осознать, радует это, или же огорчает, казалось практически невозможным.
День медленно тянулся, принося с собой хлопоты и заботы, свойственные любому учебному процессу, но даже они не могли отвлечь от доводяшей до мандража правды: Драко до сих пор не вернулся. Он провел целую ночь в логове врага и не выходил на связь. Это не просто пугало гриффиндорку, а приводило её в настоящий ужас. Безусловно, Гермиона не была безрассудна и понимала, что в данной ситуации она бессильна и не может сделать ничего для того, чтобы помочь. Тем не менее, её медленно и постепенно убивало одно наличие того факта, что пока она, Грейнджер, отсиживается в замке и ходит на лекции, Малфой находится наедине с врагом и рискует собственной жизнью, чтобы избавить человечество, в том числе и её саму, от шкатулки, крови Волдеморта в которой вполне хватило бы, чтобы вернуть того, кто превратил в руины весь волшебный мир, к жизни. Рациональный ум подсказывал, что Драко ввязался в эту опасную авантюру вовсе не из благих устремлений, пробудившейся совести или желания сохранить мир. Им явно руководили личные мотивы, — уж больно не по-слизерински было бы утверждать обратное, списывая поведение Малфоя на проявившееся благородство — но даже если и так, то, что он делал, имело значение.
С трудом сохраняя спокойствие и призывая саму себя ничем не выдавать беспокойство, чтобы тем самым не навредить молодому человеку ещё больше, Грейнджер с железобетонным упрямством уповала на холодный ум и здравомыслие, а потому с выдержкой, явно заслуживавшей всех похвал, продержалась до последнего урока. Которым, как и вчера, было Зельеварение. Вернее, изначально в расписании стояла лекция по Травологии, но профессор Стебль была занята сбором побегов каких-то растений, а потому, «дабы студенты не слонялись без дела по школе, как местные приведения», как выразилась Макгонагалл, директор дала распоряжение на дополнительное занятие, снова проводимое под чутким контролем Филиуса Флитвика, ведь Северус Снейп все ещё находился в Дурмстранге, делясь знаниями и опытом с другими профессорами.
Услышав такую новость, студенты отреагировали неоднозначно и совершенно по-разному. Гермиону не слишком заботило их мнение, а потому, уловив в общем гуле недовольное «опять», радостное «Слава Годрику, не придется повторять Травологию» и непонимающее «кажется, у меня дежавю», молча заняла свое место рядом с друзьями, попутно становясь объектом нескольких шуток про змеиную сторону и предметом наблюдений десятка пар глаз. Проигнорировав всё вышеперечисленное, девушка начала готовиться к лабораторной работе, стоящей в учебном плане на два урока впереди, но сдвинутой на более ранний срок из-за отсутствия Северуса. Это занятие каким-то неведомым даже самой Моргане образом должно было отвлечь Грейнджер от гнетущего страха, не покидавшего её ни на минуту. За этот год она и так позволяла себе непростительно много слабостей и поддавалась истерикам и слезам слишком уж часто. Безусловно, война оставила свой отпечаток на всех, в том числе и на Гермионе, нервы которой натягивались в струну при малейшем подобии опасности, но если раньше бьющие через край эмоции хотя бы не отражались на ком-то ещё, то сейчас ситуация коренным образом изменилась. Оттого, сможет ли Грейнджер проявить стойкость и хладнокровие, зависила сохранность плана, а значит, и успех Драко. Собрав всю волю в кулак и напомнив себе, что сейчас тот самый момент, когда быть настоящей гриффиндоркой не просто нужно, а необходимо, девушка старательно делала вид, что все действительно в полном порядке.
Три страницы учебника, пять минут на анализ прочитанного, — и Гермиона уже не сомневалась, что приготовит зелье из аконита на «Превосходно». Ничего сложного не предвиделось: растолочь цветы, измельчить листья и добавить в кипящий котёл, где уже должны были вариться предварительно нарезанные стебельки камыша, мешать варево против часовой стрелки на протяжении десяти минут, дать настояться — и готово. Грейнджер, должно быть, справилась бы с задачей даже с закрытыми глазами. Собственно, так и происходило. После удара часов студенты разошлись по местам, Филиус призвал из кладовки оборудование и ингредиенты, после чего леветировал всё на парты и записал пропорции на доске. С головой окунаясь в работу и не самые радостные размышления, время от времени «выныривая» лишь для того, чтобы дать полезные наставления друзьям или ответить на их вопросы, девушка не сразу заметила того, что профессор обращался к ней.