Случайная мысль о «темномагической дряни» запрещённых заклинаниях зажгла в голове юноши идею.
В очередной раз, для большей достоверности, убедившись в том, что в поместье он по-прежнему один, волшебник решил попробовать отыскать шкатулку с помощью тех древних малоизвестных чар, которыми он пользовался, проверяя на наличие ларца собственное поместье. Не зря же, в конце концов, Драко безвозвратно потратил столько времени на изучение даже самим Мерлином забытых заклинаний?! Да и многократное повторение одних и тех же формул чар просто не могло не сохранить их в памяти. Чувствуя, как огонёк надежды рождает в душе нечто подозрительно похожее на азарт, слизеринец приступил к поискам в кабинете и, когда те не увенчались успехов, покинул помещение, оказавшись в коридоре второго этажа, пытаясь отыскать тёмный артефакт по всему дому.
Время неумолимо и как никогда стремительно мчалось вперёд, словно за ним гнался гиппогриф или кто похуже, те самые отвратительно-мерзкие часы с чёрным циферблатом попались на глаза так много раз, что на органе веках, должно быть, образовались мозоли, а момент успеха так и не наступал. К обеду Драко буквально перевернул весь второй этаж, проверив сразу несколькими заклинаниями абсолютно каждый угол, не говоря уж о шкафах, комодах и прочих предметах мебели, где можно было бы что-нибудь спрятать, но не обнаружил ни саму шкатулку, ни какие-либо вещественные доказательства того, что Лукас имеет прямое и самое что ни на есть непосредственное отношение к крестражу. Кипа документов с информацией о ларцах, увы, не могла называться неопровержимой уликой, — да и уликой вообще, — а тот факт, что волшебник имел дело с Уокером — человеком, имевшим внушительный опыт и на стороне «обвинения», и на стороне «защиты», только давал дополнительное напоминание: чтобы пойти против министерского змея, нужны железобетонные доказательства, такие, чтобы разбить их не смог даже сам Мерлин с тандеме с хитрым Салазаром. Такие, каких у него, Драко, не было. Спускаясь по лестнице на первый этаж и ощущая легкое головокружение, слизеринец начал раздражаться и едва удержался от того, чтобы с силой ударить по перилам, ведь в данный момент, помимо многочисленных, уже имеющихся проблем, ему не хватало только плохого самочувствия! Как некстати вспомнился разбитый висок с уже запекшейся кровью, который до сих пор угнетал хозяина ноющей болью, хотя и куда меньшей, чем раньше. Тем не менее, думать о таких последствиях от удара головой как, например, сотрясение мозга, категорически не хотелось. Да и будь все настолько серьёзно, волшебник наверняка не передвигался бы так активно по чужому поместью, а был бы не в состоянии подняться самостоятельно. Поэтому, списывая головокружение на голод, — слизеринец, как никак, не ел со вчерашнего ужина, — Малфой приступил к проверке первого этажа.
На стенах не было картин — незаметная, казалось бы, деталь бросилась в глаза только через пару часов. Ни пейзажей, ни натюрмортов, ни великих волшебников, ни даже гребаного Поттера, чьё шрамированное лицо после войны стало украшать дома многих англичан с завидной регулярностью. Единственным изображением, обнаруженным в доме практически под вечер, оказалась колдография в рамке, стоящая на небольшом комоде в спальне Уокера. Не переставая корить себя за собственную невнимательность, из-за которой эта комната не была обнаружена ещё вчера, слизеринец присмотрелся к запечатленному на бумаге лицу. Оно принадлежало женщине. Молодая брюнетка то ли улыбалась, то ли и вовсе от души смеялась, гуляя по какой-то оживленной улице и постоянно оборачиваясь, чтобы помахать колдографу.
— Странно, — всё, что смог выдавить из себя молодой человек, наблюдая за тем, как женщина вновь расплывается в искренней улыбке, а затем, возвращая свое внимание к обстановке вокруг, показывает на какой-то бутик, очевидно, предлагая спутнику войти. Действия на колдографии повторялись по кругу, а Малфой, глядя на счастливую волшебницу, никак не мог понять, что именно он упускает. То, что некое обстоятельство ускользнуло от него, чувствовалось так отчётливо и ясно, что становилось практически больно оттого, что ответ упрямо не шёл на ум.
Кто эта женщина? Учитывая, что её изображение хранится ни где-нибудь, а в спальне, рядом с кроватью, становится очевидно, что она дорога для Уокера. Может, жена? Сестра? Или же дочь? Ответа не нашлось. Всматриваясь в лицо женщины, Драко чувствовал, что она как-то связана с тем, что уже ему известно. Слизеринец видел её впервые, а потому не имел ни малейшего понятия ни о её имени, ни о истории жизни, однако ему все равно казалось, что нечто тонкое, едва уловимое, указывало на что-то, о чем он совсем недавно узнал.
Внезапно захотелось всё бросить и вернуться в Хогвартс. Пусть со всем этим дерьмом разбираются авроры, Министерство, да хоть сам Кингсли! Поиски недо-крестража — не то, чем должен заниматься обычный подросток. Однако удерживало понимание, что пока эта дурацкая шкатулка в целости и сохранности, она высасывает магию и жизненные силы из всех, кто однажды оставил в ней свою кровь, а потому рано или поздно очередь дойдёт и до Люциуса. Ещё в сентябре этот факт не сыграл бы для Драко никакой роли: в то время он был уверен, что ненавидит отца, и, повинуясь юношескому максимализму, действовал радикально, убеждая себя в том, что Малфой-старший перестал быть частью его семьи с того момента, как оказался в Азкабане. Корить Люциуса за то, что втянул жену и сына в проклятое болото Волдеморта, упрекать за Черную метку, чужеродным пятном выделяющуюся на предплечье с шестого курса, обвинять за сломанное детство и перчеркнутое будущее было просто и в какой-то степени легко, ведь нет ничего приятнее, чем перекладывать на кого-то ответственность за собственные беды. Драко с самого рождения не считал себя трусом, скорее, хитрецом, и эта уверенность росла и крепла вместе с ним, однако сейчас… Чёртова Гермиона Джин Грейнджер умудрилась что-то изменить в нем, переключить рычаг понимания. Героическая гриффиндорка сломала и починила Драко Малфоя одновременно, и теперь он практически не сомневался, что ненависть всегда была и оставалась обратной стороной любви. Это правило работало как на самой девушке, так и на Люциусе, и потому теперь, будто став меньше, чем за год, старше на несколько лет, слизеринец отчётливо осознавал, что понимал отца. Из воспоминаний не стёрлись жуткие картины прошлого, — и не сотрутся, наверное, никогда, — но Грейнджер открыла ему глаза на обратную сторону медали, ту самую, где даже за самыми гнусными поступками Люциуса скрывались лучшие родительские мотивы.
Размышляя обо всём этом сейчас, волшебник совершенно не заметил, как у входа в спальню скрипнул пол.
— Говорят, любопытство сгубило кошку…
Колдография выпала из рук, и стекло вдребезги разбилось, когда за спиной слизеринца прозвучал холодный голос Лукаса Уокера.
***
Как только за Гарри и Роном захлопнулась дверь, в Больничном крыле вновь повисло молчание. Наверное, уже в миллионный раз за последний час. Двое слизеринцев и гриффиндорка гипнотизировали взглядами пространство, сосредотачивая внимание на отдельных элементах мебели кипельно-белого цвета, будто такая нелепая трата времени могла уберечь от колющего понимания, что это единственный способ хоть на полминуты выбраться из всего этого хаоса. Со стороны все трое, вероятно, выглядели так, словно погрузились в единый тяжёлый мыслительный процесс.
Впрочем, на самом деле так и было.
Блейз Забини сопоставлял факты, поражаясь собственной невнимательности и недогадливости, а в процессе отчаянно пытался придумать срочный план спасения лучшего друга. Пенси Паркинсон неожиданно для самой себя поняла, что выбор Драко не слишком-то её удивил. Она, как и Рон, давно заметила изменения в поведении Драко и сопутствующие им атрибуты в виде повсеместных и почти незаметных «переглядок», постоянных исчезновений, появлений все новых и новых глубоких порезов на руках юноши, которые всегда совпадали по времени с теми днями, когда Грейнджер приходила на уроки с перебинтованными пальцами. Все это происходило слишком часто, повторялось из раза в раз, а потому напрочь лишалось возможности оказаться простым совпадением. Это безумное предположение давно ютилось в подсознании слизеринки, но та до последнего не могла принять то, что оно более чем реалистично. Сейчас же все догадки складывались в единую картину, а вполне настоящая гриффиндорка на соседней кровати была живым тому доказательством. Сама же Гермиона, казалось, не могла думать уже ни о чем. Да, проблемы появлялись и раньше, а на протяжении этого учебного года они стали неотъемлемыми частями её жизни, но сейчас складывалось впечатление, что их навалилось слишком много. Неделя, проведённая в напряжении, завершившаяся уходом Драко навстречу собственной смерти врагу, непроходящее чувство вины за судьбу слизеринца, которая, вероятно, предрешена, а теперь ещё и обожженая нога, как-то неожиданно отошедшая на второй план среди других неприятностей — все это навалилось на плечи так резко и одновременно, что хотелось просто заснуть и не просыпаться. Отгородиться от внешнего мира, полного боли и страданий, за плотной стеной обители Морфея. Не думать о том, что Забини прав, а она сама, возможно, подтолкнула того, кого любила, к неминуемой гибели.