Слизеринец инстинктивно двинулся назад, тут же услышав, как под подошвой туфли громко треснуло разбитое стекло рамки от колдографии. Он много раз представлял себе эту встречу и практически не сомневался, что однажды она все-таки произойдёт, только вот реальность, как и всегда, отличалась от мира фантазий.
Между тем, Лукас сделал еще один шаг вглубь комнаты, отрезая тем самым даже самые слабые и нежизнеспособные надежды Драко на экстренное спасение через дверь.
«От Малфоев ведь никто не ждёт храбрости, верно? Верно. Только вот ты сам никогда не простишь себе, если сбежишь».
— Не подходите! — прозвучало куда более нервно, чем хотелось. Один вид Уокера всегда вызывал в крови Драко бешеные выбросы адреналина, а все благодаря чему? Исключительно из-за всепоглощающей ярости. Из-за ненависти, придающей сил лучше любого топлива или зелья. Такая реакция происходила абсолютно всегда, пальцы хрустели от желания сжаться прямо на горле министерского ублюдка каждый гребаный раз, но сейчас к бешеной злости, ядом разливашейся по коже, примешивался страх. Потому что физические ресурсы были не те, вопрос с «подкреплением» в лице авроров был не решён, Грейнджер не написала в ответ ни строчки, будто ей оторвало руки, а война грозилась развернуться на чужой территории, что не внушало боевого настроя.
«Кошка не просто свернула не туда, куда надо, — автоматически, без всякого контроля пронеслось в голове. — Она угодила прямиком на скотобойню».
— Не подходить? С чего бы это? — удивление было настолько фальшивым и наигранным, что от этих показушных эмоций хотелось удавиться. Да, вот оно. То самое чувство, причина, по которой Малфой так ненавидел Лукаса. Он был не просто лжецом, нет. Это банально. Уокер сгнил изнутри. Внутри него ничего не осталось от человека, умеющего действительно что-то чувствовать. Драко ни на сикль не сомневался, что помимо демонов и прочих дьявольских рогатых тварей под черепной коробкой у Лукаса были ещё черные дыры где-то в лёгких и камень там, где у всех остальных располагался орган с аортой. — Это ведь мой дом, не так ли?
Смотря на волшебника напротив, слизеринец не видел ничего, что могло бы вызвать сострадание. Потому что по другую сторону комнаты не было личности, ведь она уже давно изжила сама себя. Там находилось лишь тело: сгнившее и червивое, покрытое бело-зелёной плесенью. Отравляющее собой и своим ядом все вокруг. Драко не видел в Лукасе человека и, должно быть, именно поэтому юноше было так просто его ненавидеть.
— Не буду спрашивать, как ты сюда проник, — псевдо-спокойно и нарочито-дружелюбно, будто и правда не желал стоящему в пяти метрах собеседнику смерти и не перерезал бы ему глотку при первой же возможности. — У тебя, похоже, талант сбегать из Хогвартса. Меня интересует другое: что ты здесь делаешь?
Внезапно захотелось рассмеяться. Хохотать как безумному, сорвать себе истерическими воплями голос и согнуться в пополам, не имея сил противостоять смеху. Потому что святая невинность и чистая доброжелательность, которые с таким усердием разыгрывал Уокер, казались вершиной комедийного мастерства. Лукас явно изображал из себя идиота, — хотя, почему только изображал? — усердно делая вид, что ничего не знает. Либо же сам младший Малфой, как и Люциус, начал медленно падать в пропасть безумия. В любом случае, сейчас это не имело абсолютно никакого значения. Важно было другое: Драко принимал правила игры.
— Будто бы Вы не знаете… — голос настолько мягкий и елейно-сдадкий, что захотелось вытошнить из себя собственные слова, приправленные фирменной малфоевской ухмылкой. Это было именно то, чему учил сына Люциус: даже в моменты страха и тотального бессилия делать вид, что ты полностью контролируешь ситуацию. Кривиться настолько естественно, будто не просто распланировал всё на свете и предвидишь действия противника на два шага вперёд, но и манипулируешь им. Дергаешь за ниточки, как самый искусный кукловод. Пусть даже в реальности все в точности наоборот. Возможно, это было глупо, вероятно, до ужаса наивно, но в Драко вбивали эту уловку, как непреложную истину, с самого детства, а потому рефлекс просто не мог не сработать. В Малфое буквально выдрессировали эту черту, и к неполным восемнадцати годам действия были идеально отточены, а механизм работал безупречно: как только губы изгибались в фальшивой усмешке, настоящая уверенность приходила в тот же момент, как нечто само собой разумеющееся. И, видит Мерлин, сейчас это было как раз вовремя.
— Не знаю, — подтвердил Лукас, нахмурившись. Пряча руки в карманы брюк, он немного согнулся и, то ли так упал свет, то ли дело было в испортившейся осанке, но мужчина стал выглядеть реально уставшим. Что-то подсказывало, что это утомление не имело совершенно ничего общего с работой, где волшебник, предположительно, провёл всю ночь. Казалось, эта особая перегрузка шла изнутри и в какой-то мере даже напоминала апатию. Будто однажды на Уокера рухнул огромный груз и он, нагруженный вселенской усталостью, больше не мог дышать так, как делал это прежде, вдыхая свежий воздух полной грудью. Теперь же ему оставалось лишь довольствоваться жалкими глотками кислорода, урывками выхваченными из-под непосильной ноши, и по мере того, как под обузой трещали кости, вместе с телом вжималось в землю желание бороться и сопротивляться, исчезая где-то в слоях тёплого гумуса или же холодного чёрного кафельного пола. Что-то было не так. Драко заметил это ещё тогда, несколько месяцев назад, когда по экстренной просьбе Грейнджер Гермионы вернулся из мэнора в Хогвартс, чтобы в итоге быть вызванным ночью на мороз для конфиденциального разговора с врагом. Помнится, тогда была ужасная метель, и свитер промок из-за снега настолько, что его смело можно было отжимать. Именно это Грейнджер и делала, стоя на одну ступеньку выше на лестнице. Что было потом? Они поцеловались. Это был первый раз, когда его непоколебимое самообладание дало крупную трещину. Наверное, именно с той ночи его рассудок начал медленно съезжать в пучину янтарно-медовых глаз.
«Чёртова лирика. Херова романтика».
— Драко…
— Где шкатулка?
Прозвучало одновременно, из-за чего голоса смешались, но разница была очевидна и ощутима. Дело было в контрасте. Тембр одного — успокаивающий, охлаждающий пыл, усыпляющий бдительность. Слова второго же прозвучали слишком грубо и резко, почти зло. Будто тот, кто это сказал, очень сильно не хотел что-то или кого-то терять, но не мог сделать ничего, чтобы удержать или спасти это. Говорить о разнице в тонах и голосах можно было хоть вечность, анализируя эмоции, вложенные в слова, и мгновенно повисшая тишина способствовала этому как нельзя лучше, если бы не одно «но»: молчание давило на виски, сжимая их склизскими пальцами, и душило, будто выкачивая последний кислород из тёмной спальни.
— С чего ты взял, что она у меня? — резко и бескомпромиссно. Да, вот оно. Больше не было того мягкого, елейного голоса, отметающего прочь сомнения и подозрения. Вместо него появился конкретный вопрос, прозвучавший куда твёрже, чем всё, сказанное ранее. Облезлый волк, спрятавшийся под шкурой невинной овечки, не мог сидеть в укрытии вечность, потому что в противном случае ему пришлось бы сдохнуть от голода в окружении еды. Также и здесь: гнилая сущность Уокера выползала на поверхность, вытекала, как тягучая нега, и это явно было только началом. Лукас не отрицал, что знал о шкатулке, как и не спорил с тем, что речь шла об одном конкретном ларце.
Привычная злоба, как раскаленная сталь, стекла вниз по горлу, и Драко, проглотив её, почти подавился ей и презрением к находящемуся напротив волшебнику. Лукас больше не стоял рядом с выходом, он подошёл ближе, и теперь мужчину и парня разлеляли лишь несколько метров и разбитая колдография, валявшаяся на полу между ними.
— Где же ты её достал, Уокер? — игра в «кошки-мышки» перевернулась, причём ключевое изменение состояло в том, что «жертва» и «охотник» поменялись ролями. Размышляя о такой интересной метафоре, Драко насмешливо склонил голову: «Ну, и у кого теперь козыри?» — Шкатулка всегда была либо у Волдеморта, либо у Пожирателей. Никто из них не отдал бы тебе её даже под страхом смерти.
Совершенно того не замечая, волшебники начали двигаться по кругу, центром которого все ещё была колдография, достав палочки и буравя друг друга взглядами.