— Всё это звучит, по меньшей мере, необоснованно, — было видно, что мужчина боялся оскорбить и обидеть собеседницу, а потому аккуратно подбирал слова. — Министерству известно о некой шкатулке, представляющей угрозу, уже некоторое время, но её поиски не дали результатов. Что касается мистера Уокера… Гермиона, пойми, я не могу обвинить уважаемого человека в сокрытии особо опасного артефакта и связи с Пожирателями только потому, что так считают двое подростков. То, причём здесь юная мисс Элиш и мистер Скотт, я всё ещё не понимаю.
— Кингсли, я знаю, насколько странно всё это звучит. У нас с Малфоем действительно нет никаких вещественных доказательств, но то, о чем я Вам рассказала, это правда. Просто поверьте, пожалуйста! — Грейджер не хотелось думать о том, как жалко она, должно быть, звучит. В любом случае, это сейчас не имело значения, ведь убедить Министра было как никогда важно. — Поймите, на кону стоят жизни невинных людей.
Министр молча обдумывал услышанное и, пытаясь отвлечься от мысли, что он вот-вот откажет ей, гриффиндорка бросила взгляд на часы, показывающие без четверти восемь. Времени до взрыва шкатулки осталось не так много, и страх, старательно сдерживаемый и подавляемый в течение этих мучительно долгих суток, пробил брешь в железобетонном самоконтроле девушки. Если Кингсли не поверит ей и откажется помогать, то что тогда? Кто предотвратит взрыв, который, судя по времени хранения энергии в шкатулке, будет более чем внушительным? Кто убережет маленькую девочку от участи, постигшей её сестру? У Гермионы появлялся ком в горле лишь от одной мысли о Люси, и единственное, что её всегда успокаивало — понимание, что эта трагедия произошла во время войны, а на ней не может не быть жертв. Теперь же в магическом мире воцарился мир, а потому допустить гибель невинного ребёнка было непростительно. И, наконец, последний, но не менее важный вопрос, устраивающий хаос в мыслях и заставляющий стыть в жилах кровь: кто спасёт Малфоя? Обычного мальчишку, такого же, как и все остальные, но по воле судьбы оказавшегося на тёмной стороне. Живущего с тягостным чувством вины, спрятанным под толщей сарказма. Переломанного и треснутого, но всё ещё хранящего внутри себя свет. Кто поможет ему? Министр Магии молчал, а вместе с ним и сама Грейнджер не могла дать ответов на собственные вопросы.
— Это очень рискованно, Гермиона, — Кингсли, наконец, заговорил, и девушка рефлекторно выпрямилась. Что это: гриффиндорская храбрость, заставляющая бесстрашно подставлять грудь под слова, заведомо зная, что они вполне могут пронзить сердце, или банальное желание хотя бы выглядеть достойно, когда последняя надежда на глазах обращается в прах? Собирая по крупицам самообладание и до крови впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней, девушка перестала дышать, ожидая продолжения фразы. «Господи, если ты есть…» — Скажу честно: я не доверяю Малфою. Возможно, я ошибаюсь, но, на мой взгляд, он ни чем не отличается от своего отца. Однако я верю тебе, Гермиона, и верю Гарри и Рону. Если вы, Золотое трио, считаете, что этот юноша действительно стоит того, чтобы к нему прислушались, то я не в праве отказать вам.
«Стоит», — чуть не вырвалось у гриффиндорки, и она до крови прикусила язык, пытаясь не сказать ничего лишнего.
— То есть, — неуверенно начала Грейнджер, говоря так тихо, будто надежда легко могла ускользнуть, а единственный шанс — раствориться в воздухе от громкости её голоса, — Вы дадите приказ, чтобы авроры прибыли в мэнор?
— Да, — Министр Магии кивнул, и Гермиона выдохнула, не скрывая облегчения. Огромный груз, с прошлого вечера давящий ей на плечи, ломая кости, испарился, и девушка снова могла нормально дышать. — Я прикажу уведомить Скоттов об опасности и немедленно укрепить защититу на их поместье.
— Спасибо, Бруствер, — еле-слышно прошептала гриффиндорка, чувствуя, что в горле ужасно сухо, а к глазам подступают слезы. Она не давала им волю весь день, держа себя в руках и не позволяя пробиться наружу предательским солёным каплям, но сейчас сохранять спокойствие было практически невозможно, потому что впервые она убедилась в том, что у Малфоя есть реальный шанс.
«Вдох-выдох, Гермиона. Давай, ещё раз. Ты справишься. Не время быть слабой» — убежала себя девушка и, когда рациональная часть одержала победу, глубоко вздохнула, приводя дыхание в норму.
— Что-то ещё, мисс Грейнджер? — официоз, пришедший на смену прежнему мягкому тону, вернул волшебницу в реальность, где в двух метрах от стола уже стоял помощник Министра Магии. Гермиона всегда находила довольно значимым то, что Бруствер умудрялся совмещать в себе строгость политика и врожденную доброту, меняя эти два «режима» практически мгновенно.
— Я бы хотела отправиться в мэнор вместе со всеми, — видя, как меняется лицо советника, девушка поспешила уточнить: — под свою ответственность.
Помощник уже открыл рот, чтобы высказать свое недовольство и несогласие, когда Бруствер жестом прервал его. Мужчина лишь внимательно посмотрел в глаза гриффиндорки, словно пытаясь отыскать в них ответ, и, очевидно, нашёл. Коротко кивнув и так и не произнеся ни слова, Министр вместе с коллегой покинул кабинет.
***
Оказавшись в родном поместье, Драко выдохнул с облегчением. Вряд ли старые каменные стены, среди которых на протяжении многих лет жили его предки, в решающий момент помогли бы юноше в бою, но понимание, что он находится не где-то, а дома, каким-то образом придавало сил. Едва вылетев из камина, Малфой пустился в погоню за Лукасом, передвигавшимся неожиданно быстро и ориентировавшимся в поместье подозрительно хорошо. О том, каким образом мужчина вообще получил доступ к мэнору, слизеринец решил поразмыслить позже.
Пытаясь не потерять едва уловимую фигуру во мраке коридоров из виду, слизеринец не мог не думать о том, насколько слеп был всё это время. Мерлин, мало того, что шкатулка была у Уокера, пока он тратил недели, обыскивая мэнор, так ещё и оказалось, что министерский урод носил артефакт огромной темномагической силы с собой постоянно! Лукас, черт бы его побрал, не расставался со своим новообретенным аксессуаром даже тогда, когда Малфой говорил с ним в Хогвартсе или, например, в Азкабане! В первой половине ноября Драко практически ежедневно через свитки заставлял Грейнджер не спускать с ублюдка глаз и выискивать у него «какую-то коробку», а заветный ларец, из-за которого столько волшебников лишились жизней, все это время болтался у Уокера на шее, скрытый от посторонних глаз за воротом идеально выглаженной белой рубашки. Думать о том, что ответ буквально лежал на поверхности, было почти больно.
— Верни мне гребаную шкатулку! — чувствуя, как сбилось дыхание, прохрипел юноша, бегом спускаясь по лестнице вслед за мужчиной. То, куда министерский работник направлялся, всё ещё оставалось загадкой. Что-то внутри подсказывало, что на самом деле Драко доподлинно известно о том, где он окажется, но волшебник упорно отмахивался от этого предположения.
Снова оказаться там не было никакого желания.
— Только через мой труп, — послышалось из-за очередного крутого пролёта лестницы. Мужчина явно бежал на пределе своих возможностей, судорожно оглядываясь, словно вспоминая, куда ему двигаться дальше, и с железной хваткой сжимая в кулаке шкатулку, висящую на серебряной цепочке.
«Это вполне можно устроить», — совершенно серьёзно подумалось Малфою.
Адреналин бушевал в крови, накатывая волнами и обдавая тело жаром, и слизеринец был готов поклясться, что его сердце пробьёт грудную клетку и вырвется наружу, покатившись вниз по каменным ступенькам, потому что оно колотилось настолько сильно, что сомнений в подобном исходе практически не осталось. Преодолевать метр за метром становилось все тяжелее по мере того, как приходило понимание, что организм не получал пищу и нормально не отдыхал более суток, а тренировок не было довольно долго, и к тому моменту, когда волшебники спустились в подземелья, Драко практически раскаялся в том, что не уделял должное внимание квиддичу в этом учебном году.
И, видит Салазар, Малфой искренне начал бы сожалеть, если бы не одно «но». Юноша резко остановился, уставившись взглядом в спину удаляющемуся Уокеру, чья фигура скрылась за порогом той самой Чёрной комнаты. В этом месте среди могильного холода и гробовой тишины Драко попробовал на вкус своё первое Круцио, а в последствии пытал этим Непростительным сам. Именно тут он слышал столько душераздирающих воплей, что после неделями не мог нормально спать. В этой чёрной комнате свой последний вопль от его руки издала и Люси, и от воспоминаний о том всепоглощающем ужасе, застывшем в заплаканных детских глазах, у Драко до сих пор стыла в жилах кровь. Как только Малфой узнал, что Поттер прикончил Волдеморта, он поклялся самому себе, что больше никогда не окажется в этом месте. Ни под каким предлогом. Потому что там, через две метра, он вновь превратится в того переломанного мальчишку, который давился своей же слабостью и ненавидел каждый прожитый день. В того, кто до крови раздирал собственное предплечье, пытаясь выжечь, вытравить Тёмную метку.