Малфой закрыл её собой во время взрыва.
В это невозможно было поверить. Просто нереально. Потому что Гермиона до последнего не знала, что творилось в голове слизеринца. Да, он целовал её, а она — его, причём неоднократно. Да, они почти переспали. Да, Драко раскрыл ей один из своих страшнейших секретов. Да, да и ещё раз да, только это всё ещё ничего не значило и не меняло. Студенты ничего не обсуждали, никак не обговаривали характер их недо-отношений, следовательно, никто никому ничего не был должен. Однако то, что сделал Драко… Гермиона не могла подобрать слов, чтобы описать его поступок, будто бы разом забыла все те умные книжки, которые проглатывала в школьной библиотеке годами. С другой стороны, было в этом что-то исключительно малфоевское: вести себя крайне неоднозначно, держать на краю, где так легко оступиться, а потом неожиданно спасти, вытащить из пропасти, прыгнув в бездну самому. Определённо, это было в его стиле. И, видит Мерлин, той ночью Драко действительно сделал это: со всей силы впечатал Гермиону в пол, закрывая собой от обломков каменных стен, пыли и стекла, наплевав на то, что его самого защищать было некому. Гермиона до сих пор не до конца понимала, как это вообще произошло, потому что все случилось действительно быстро. Она отчётливо помнила, как Яксли выронил шкатулку, и в каком немом ужасе застыли все присутствующие, уповая на немыслимую удачу, ведь только она могла уберечь шкатулку, хранящую колоссальное количество энергии, от сиюминутного взрыва. В те несколько секунд, за которые гриффиндорка стала старше, должно быть, на несколько лет, она встретилась взглядом с Драко. Память бережно сохранила его образ: и порванную на локте черную рубашку, и взъерошенные волосы, и синяки под глазами, появившиеся, очевидно, из-за того, что юноша нормально не спал больше суток, и, что было самым главным, — взгляд. В тот миг Малфой смотрел на неё так, как никто и никогда до него. Будто отыскал в ней — такой обычной Гермионе Грейнджер — что-то удивительно ценное.
Настолько значимое, что за это стоило отдать жизнь.
Следующее, что Гермиона помнила — это боль от удара об каменный пол, горький аромат полыни и цитрусов, перемешанный со сносящей голову дозой адреналина, тело, придавившее её, и всё. Где-то на задворках подсознания были крики, удушливый запах гари, от которого слезились глаза, а после лишь пепел и пустота.
Темнота.
В следующий раз Гермиона открыла глаза уже в лазарете у Поппи Помфри. Школьная медсестра тут же побежала, видимо, услышав тяжёлый вздох, но гриффиндорку в тот момент волновало не это. В добрых голубых глазах Поппи отражалось не только сочувствие, но и вина. Очевидная настолько, что становилось больно. Дальше были какие-то глупые, бесполезные слова, коридоры и лестницы, ведущие прямо к кабинету директора, тяжёлый взгляд Минервы и железобетонная констатация факта: огромный обломок камня пробил Малфою ребро, а из-за переломанных костей открылось внутреннее кровотечение. Грейнджер помнила, как кричала, помнила, какой обманутой почувствовала себя, когда поняла, что её намеренно положили в разные залы лазарета с ним, и, разумеется, не могла забыть, как задыхалась от понимания, что Драко в любой момент может просто не стать. Что есть такой вариант, где он исчезнет раз и навсегда, а в память о нем останется лишь памятник из белого мрамора на окраине Уилтшира.
Именно с того момента всё вокруг окрасилось в серый и потеряло цвет, запах и вкус.
Это были самые страшные три дня в жизни Гермионы Грейнджер, и впервые за многие годы она молилась по ночам, умоляя всех Богов и волшебников, чтобы он выжил. Ухмыльнулся ещё хотя бы раз, наклонняя голову в сторону и лукаво щурясь. Чтобы услышать снова «Грейнджер», звучащее из его уст каждый раз по-разному, а лучше — «Гермиона», нежное настолько, что это чувство рвало на куски её грудную клетку. Ни Помфри, ни другие врачи не давали совершенно никаких гарантий, а потому в Больничное крыло не впускали вообще никого. Гермионе оставалось лишь плюнуть на гордость и принципы, на коленях умоляя всех, кто только мог её услышать, помочь Драко. Позволить ему жить, пусть даже в суете его будней больше не будет её.
И где-то наверху её, кажется, услышали.
Утром первого марта Малфой впервые за трое суток пришёл в себя, и только тогда Грейнджер смогла сделать нормальный вдох. Кажется, до этого она не дышала вовсе. В тот момент она сидела у себя в комнате, перебитовывая обожженное ядом аконита бедро, — спасибо Гарри, за то что под свою ответственность уговорил Помфри не задерживать гриффиндорку в лазарете, где она точно сошла бы с ума, находясь через стену с ним и считая каждый его вздох, — когда Макгонагалл постучала и вошла в спальню. Гермиона отбросила бинты в сторону, приготовившись услышать худшее и силясь понять по лицу профессора, что та хочет сказать, и, узнав, что Драко пришёл в сознание, просто кивнула. Слов не нашлось, да и что можно было бы сказать в такой ситуации? Макгонагалл кивнула в ответ, молча удалившись, и только когда за женщиной захлопнулась в дверь, Гермиона заплакала. Не кричала или билась в истерике, как все три дня до этого, когда больше походила на сумасшедшую, нежели на просто напуганную, не впадала в апатию, смахивая так на новую пациентку Мунго ещё больше, а просто плакала, позволяя себе отпустить, наконец, это тяжёлое бремя страха и вины, перемешанное с ответственностью за чужую жизнь. Слезы катились по щекам, робко соскальзывая с подбородка, и девушка чувствовала, как с каждой новой каплей ей становится легче.
Утром первого марта Гермиона Грейнджер впервые искренне улыбалась, хотя в её глазах всё ещё стояли слезы.
На следующий день гриффиндорка приступила к учёбе, убедив мальчишек в том, что с ней всё в полном порядке, и выпросив у Минервы разрешение вновь посещать занятия и не продлевать этот формальный «больничный», а спустя три недели из лазарета выписался и Драко. Хогвартс впервые после февральской катастрофы увидел слизеринца за завтраком. Волшебник вошёл в Большой зал, сопровождаевый, как и всегда, Блейзом и Пенси, и когда платиновое трио проходило мимо гриффиндорцев, Гарри Поттер поднялся из-за стола и протянул Драко руку. Малфой усмехнулся, явно находя особую иронию в том, что на первом курсе то же самое сделал он сам, но пожал предложенную ладонь в ответ. Студенты аплодидировали стоя, а Гермиона сидела и не могла поверить в то, что видела своими глазами.
Драко выглядел так, будто не его ребро совсем недавно собирали по кусочкам, он был почти полностью здоров и, главное, жив. Только вот Грейнджер в его жизни больше не было. Проходя мимо неё, слизеринец лишь молча кивнул, глядя ей прямо в глаза, и гриффиндорке показалось, что по её позвоночнику ударили высоковольтным разрядом, но она не сказала ничего, лишь кивнув в ответ.
За те три недели, которые Драко провел под пристальным вниманием мадам Помфри, Министр Магии и главный аврор Британии успели дать официальные заявления о том, что последние сбежавшие Пожиратели Смерти были пойманы и убиты из-за взрыва опасного артефакта во время проведения операции. С особой речью выступила и Макгонагалл, объявив на всю школу о том, какой «незаменимый вклад в поимку преступников внесли студенты Школы Чародейства и Волшебства — мистер Малфой и мисс Грейнджер». Гермиона не видела реакции студентов, так как в это время пыталась бороться с животным ужасом в собственной спальне, но могла догадаться о том, какой она была, потому что второго марта, стоило ей войти в класс, вопросы посыпались на неё со всех сторон. Гарри и Рон помогали ей, что было вполне ожидаемо, но того, что к диалогу присоединятся Паркинсон и Забини, не предвидел никто. К всеобщему удивлению, за ними последовал и весь факультет. Впервые за многие годы «змеи» и «львы» не просто мирно сосуществовали на одной территории, подчеркнуто игнорируя присутствие друг друга, а спокойно говорили, делясь друг с другом мнениями и мыслями по поводу всего произошедшего.
Глядя на то, как Джинни Уизли что-то рассказывает Астории Гринграсс, а та внимательно и с интересом слушает, в то время как Теодор Нотт пожимает руку Невиллу Долгопупсу, Гермиона пришла к выводу, что как раньше действительно больше не будет.
***
Драко Малфой выиграл, но ему всё равно почему-то казалось, что потерял он куда больше.