Это ощущение появилось ровно в тот момент, когда он очнулся в школьном лазарете, обнаружив себя с перебинтованным боком в окружении подобий маггловских капельниц, и длилось до сих пор, когда он стоял в коридоре, ожидая появления профессора Синистры, чтобы она открыла кабинет Астрономии. Грейнджер стояла недалеко от двери, окружённая своей вечной компанией и ещё несколькими студентами Гриффиндора, и созерцание того, как она постоянно заправляет за ухо непослушную прядь, наверняка чувствуя его взгляд, а потому и кусая губы, делало ожидание чуть более терпимым.
— Ты можешь к ней подойти, — будто прочитав его мысли, негромко предложила Пенси, глядя в том же направлении. Не надо было называть имён, чтобы догадаться, о ком именно говорила слизеринка.
— Боюсь, у меня больше нет на это права.
Обсуждать эту до тошноты неправильную ситуацию не было никакого желания. Тем более, с друзьями. Это слишком странно. Почти неловко. Безусловно, Драко доверял Паркинсон и считал слизеринку одной из самых здравомыслящих на их факультете. Он по-настоящему дружил с ней с первого курса, как и с Забини, но сейчас… Пожалуй, проблема состояла не в Пенси и не в Блейзе, а в нём самом. Даже после войны и всех пережитых вместе потрясений Драко казалось чем-то противоестественным делиться с кем-то чувствами, а именно они оказались вскрытыми, словно карты после партии в покер, о чём он узнал по возвращении в свою спальню из лазарета. Все эти месяцы слизеринец предпочитал не задумываться о том, что будет, если Пенси и Блейз узнают об его с Гермионой «связи», если их авантюру вообще можно так назвать. Когда же параноидальные мысли брали верх, юноша лишь убеждался в том, что друзья не поймут. Никто не поймёт.
Именно поэтому это нужно поскорее закончить.
Именно поэтому он был готов спасти её ценой своей жизни, лишь бы это не заканчивалось никогда.
— Брось, Драко, ты же Малфой, забыл? Тебе не нужно ни право, ни чьё-либо разрешение, чтобы сделать что-то.
Теперь же, когда выяснилось, что друзья, мало того, что в курсе и их сговора, и общения через свитки, и шкатулки, и всего того, о чем они вообще никогда не должны были узнать, так ещё и давно подозревали о том, что между «слизеринским принцем» и «золотой девочкой» нет былой ненависти, Драко был в полном замешательстве. Что ему следовало делать? Оправдываться? Притворяться, что на самом деле он просто использовал Гермиону? Все варианты звучали крайне глупо и наивно, а после всего, что все они пережили, среди них уже не осталось детей. Поэтому на следующий день после лазарета, когда у Малфоя была целая ночь на то, чтобы переварить то, что друзья действительно всё знают, он просто впервые и для себя, и для них признал реальность произошедшего. Признал, приготовившись к чему угодно, но не к тому, что Блейз лишь похлопает его по плечу, высказывая понимание и одобрение, а Пенси по-дружески обнимет, окутывая поддержкой. На Слизерине подобное поведение было не принято, а потому в тот момент Драко как никогда ясно ощутил, что змеиное гнездо действительно рухнуло.
— Не имеет значения.
— Глупости! — Пенси несильно стукнула друга по плечу, а Драко почему-то вспомнил, что несколько раз видел, как Гермиона делала то же самое со своими болванами. — Вы победили, теперь всё действительно в порядке, так что тебя останавливает?
— То, Пэнс, что, как ты справедливо заметила, мы победили, а потому нас больше ничего не связывает. Грейнджер выполнила свою часть плана, я — свою, так что теперь нас обоих ничего не держит! — Драко резко двинулся с места, буравя взглядом спину профессора Синистры, соизволившей всё-таки прийти и открыть кабинет, и чувствуя, как внутри плещется какая-то неосознанная злоба, перемешанная с горьким привкусом поражения.
Он и без посторонней помощи прекрасно всё понимал, но от констатации факта кем-то другим всё становилось ещё реальнее, а потому — хуже. Что его, Малфоя, останавливало? Драко и сам часто задавал себе этот вопрос и отвечал не менее логичным: «Останавливало от чего?» От того, чтобы встать со своего места прямо посреди лекции по Астрономии, зашкирку вытащить из-за стола Долгопупса и занять его место, заявив на весь класс, что отныне с Грейнджер сидит исключительно он? От того, чтобы затащить её в пустой кабинет во время ближайшей перемены и целовать до умопомрачения, усадив на парту и сжимая бедра? Может, от того, чтобы дать официальное заявление о том, что они… пара? Малфой усмехнулся вслух, на чистом автоматизме записывая то, что диктовала Синистр, из-за чего Блейз покосился на него, как на полоумного.
Драко лишь покачал головой в ответ на немой вопрос Забини, как бы говоря, что все в порядке, и попытался сосредоточиться на чем-то другом. Например на том, как непростительно глуп он был всё это время. Ещё с того дня, когда Малфой с матерью оказался на рождественских каникулах в доме Скотта, слизеринцу начало казаться, что он упускает нечто важное, а имя «Ник», названное Дэвисом, только подтверждало предчувствие. Драко помнил, как попытался откопать в памяти то, что говорило ему это имя, бродя по заснеженному Хогсмиду, но нашёл ответы только сейчас. Ник — это Николас.
Николас Элиш.
Когда его супруга, Розали, незадолго до окончания войны отказалась от встречи с отцом, о котором столько лет молчала Татьяна, миссис Элиш сослалась на то, что что не переживёт ещё одну трагедию. Тогда Малфой не обратил на это внимание, не восприняв слова порядком захмелевшего Дэвиса всерьёз, а сейчас понимал, что Розали говорила о Люси и Николасе, отдавшем жизнь во время попыток спасти дочь. Видит Мерлин, если бы Драко увидел эту взаимосвязь ещё тогда, в январе, многое удалось бы изменить. Возможно, удалось бы предотвратить бойню в мэноре, раньше посадили бы Пожирателей в Азкабан, Малфой смог бы уберечь своё ребро от тяжёлой травмы, а отношения с Гермионой — от неминуемого завершения. Теперь же ему оставалось лишь сталкиваться лицом к лицу со всеми этими последствиями, спутанными с семейными тайнами и многочисленными интригами.
К слову, об интригах. Вопрос с Уокером был закрыт, теперь уже точно. Едва Малфой пришёл в себя в Больничном крыле, как уже через несколько суток там оказались несколько министерских служащих вместе с главой Аврората. Разумеется, под надзором Макгонагалл. Если появление Минервы и не могло вызвать вопросы, то способ, благодаря которому несколько волшебников умудрились прийти в лазарет и не попасться никому на глаза, учитывая, что туда не пускали вообще никого, оставался неразрешимой загадкой. Главным вопросом коллегии был: «Как мистер Уокер оказался в Малфой-мэноре той ночью?» Изначальный желанием слизеринца был подробный рассказ о том, как Лукас хотел присвоить себе все силы шкатулки, чтобы использовать их в личных целях. Драко и попытался бы выдать все эти факты, но уже не мог. Осознание, что всё это время Уокер был на стороне Малфоев, сковывало глотку, практически душило, а потому всё, что ему удалось произнести, это: «Мистер Уокер помогал мне захватить Пожирателей Смерти, чтобы передать их в руки Министерства Магии, и обезвредить шкатулку». Ещё несколько месяцев назад Драко ни за что бы не поверил, что станет выступать в качестве защиты Лукаса, теперь же это казалось ему чем-то поразительно правильным. Как Драко узнал позже уже от Нарциссы, история со сделкой Люциуса и работника Министерства всё-таки вскрылась, но именно показания Малфоя-младшего помогли суду признать, что договор был заключён под давлением, и снять обвинения с Лукаса. С подачи Кингсли были организованы поиски, и уже в первой половине апреля миссис Уокер была найдена. Нарцисса сказала, что никогда не видела Лукаса более счастливым, чем в тот день, когда ему вернули пропавшую семью, и он впервые взял своего восьмимесячного сына на руки. Разумеется, помимо участия в операции Уокера были и другие вопросы. Например, главу Аврората особенно интересовало, что же вдохновило Драко, чья фамилия после войны по умолчанию не пользовалась хорошей репутацией, встать на путь истины. То, как слизеринец вообще догадался прийти в мэнор именно в тот момент, когда в поместье были Пожиратели Смерти, тоже стало предметом дискуссии. Малфой подчеркнуто аккуратно отвечал на многочисленные вопросы, — хвала Салазару, что обломок каменной стены пробил ему ребро, а не голову — а потому оставил в тени ту часть истории, где шкатулка хранилась у Лукаса, родители заключали сделки чуть ли не с самим Дьяволом, а он сам готов был пойти на верную гибель, потому что только так мог избавить от всего этого дерьма Грейнджер.