— Знаешь, ты не выглядишь особо благодарной, — Драко попытался отшутиться, но, очевидно, безуспешно. Он и сам не мог дать себе логичного ответа на этот вопрос. Малфой ведь не сидел ночами над пергаметом, записывая аргументы «за» и «против» спасения Грейнджер. Он просто увидел маленькую искру, сверкнувшую между сосудами внутри шкатулки, когда та открылась после падения, заметил, как стрелка часов находилась в шаге от двенадцатого удара, и принял спонтанное, но, возможно, самое важное решение в жизни. Драко просто в прыжке толкнул лёгкое, словно находящееся в трансе тело и повалил Гермиону на пол, закрывая собой. Это был рефлекс в чистом виде. Словно что-то внутри Малфоя давно было готово пожертвовать собственной шкурой ради спасения её жизни. Он не думал в тот момент, ни о чем не размышлял — на это просто не было времени. Лишь делал то, что считал правильным, даже не пытаясь предугадать последствия. Возможно, именно поэтому Драко не поверил, когда очнулся в Больничном крыле. Как не верил и в то, что сверхрациональной Грейнджер можно доказать, что некоторые действия совершаются не под контролем логики, а по щелчку в голове. — Могла бы ограничиться простым «спасибо».
— Ты издеваешься?! — Гермиона чувствовала, как начинает злиться. Её самообладание дало крупную трещину целую вечность назад, когда она только согласилась сотрудничать с Малфоем, и сейчас ей казалось, что оно превращается в крошево прямо на её глазах. За последнее время нервы и так сотню раз натягивались в струну, а невероятно раслабленный, едва ли не безразличный тон слизеринца забивал последний гвоздь в гроб её уравновешенности. Однако слёз уже не было — за те три дня, что Драко был в коме и не приходил в сознание, она, вероятно, выплакала годовой запас — зато как нельзя вовремя обнаружилась злость. Потому что Малфой не мог, просто не имел права вести себя так после всего, что она пережила. Он переворачивал её жизнь с ног на голову все эти месяцы, а сейчас стоял и ухмылялся, будто ничего не изменилось и всё действительно в порядке. В такие моменты Грейнджер начинало казаться, что она и впрямь сама всё придумала и теперь медленно съезжает в пропасть безумия, слишком сильно поверив в то, чего нет и никогда не было. — Я чуть с ума не сошла, когда мне сказали, ты так и не очнулся! Можешь представить, какого мне было слышать, что у тебя раздроблено ребро? Я себе места не находила, Малфой! Ты в любой момент мог умереть, и я каждую чёртову минуту чувствовала, что это моя вина, а теперь ты стоишь и… Смеёшься?!
Грейнджер неопределённо взмахнула руками, будто и впрямь не находя слов, а Драко показалось, что у него сжалось что-то внутри. Гермиона переживала за него. Салазар, пристрелите на месте! Разумеется, Малфой не думал о том, что всё произошедшее ни капли не задело гриффиндорку. Он предполагал, что ей, возможно, не всё равно, но не мог представить, что Гермионе будет настолько страшно за его жизнь. Драко в принципе ставил под сомнение то, что кому-то окажется небезразлична его участь. За исключением, разве что, Нарциссы и нескольких друзей со Слизерина. После войны, когда возможность погибнуть предоставлялась практически ежедневно, он уже перестал верить, что подобные чувства могут быть обращены к нему, однако Грейнджер была здесь и одним своим существованием доказывала обратное. Малфой до последнего сомневался, будто выискивая в лице девушки признаки лжи, а она стояла, глядя ему прямо в глаза, и, кажется, совершенно не замечала собственных трясущихся рук. В этом была вся Грейнджер: раскрасневшаяся, возмущенная и обиженная до предела, но поразительно живая. Не скрывающая ни радости, ни гнева за тысячами масок, которые зачастую приростали к лицам таких, как Малфой. Пожалуй, именно в этот момент к нему пришло осознание, что с этой не в меру эмоциональной гриффиндоркой он всегда был настоящим. Если злился, то до треска бокала с огневиски, сжимаемого в руке. Если смеялся, то не пряча улыбки за привычным аристократам непроницаемым выражением лица. Если целовал её, то либо до прокушенной губы, либо до долгожданного мгновения спокойствия. Грейнджер непременно выводила его из себя: он мог любить её, мог ненавидеть, — но так и не нашёл сил остаться равнодушным. И сейчас это казалось настолько правильным и понятным, что слизеринец непроизвольно задавался вопросом: как он жил без этого раньше? Как жил без неё?
— Грейнджер, — она подняла на него глаза, явно не слишком уж гордящаяся тем, что вспылила, хотя и не признавшая бы этого даже перед Визенгамотом. — Иди сюда.
Гермиона не нашла в себе сил, чтобы сделать шаг или же просто осознать, что услышанное — вполне реальные слова, а не плод её больной фантазии. Она просто стояла, словно в замедленной съёмке наблюдая за тем, как Драко преодолевает разделявший их метр, протягивает руки и прижимает к себе, а потому почти задохнулась, уткнувшись носом ему в ключицу, когда в крови произошёл выброс адреналина, вновь сбивающий с толку. Малфой впервые обнял её первым. Одно лишь звучание этой немыслимой констатации факта казалось до предела сюрреалистичным, а полынь и абсент, которыми Грейнджер вполне могла бы дышать вместо воздуха, только усиливали головокружение и дрожь в коленках. В маггловских мелодрамах, просматриваемых совсем юной Гермионой вместе с мамой, героини начинали плакать в такие моменты от разрывавших их боли и счастья одновременно, однако повзрослевшей Гермионе совершенно не хотелось делать того же. Просто стоять, чувствуя руки Малфоя даже сквозь мантию, и каждой клеточкой кожи ощущать поразительное спокойствие, — пожалуй, этого более чем достаточно. Грейнджер всегда верила в лучшее, никогда не сомневалась в силе «светлой» стороны, но за всеми громкими словами как-то совершенно забыла о тишине. Такой простой и естественной, не режущей слух, а приводящей в норму пульс. Такой, которая воцарилась здесь, в старой пустой комнате, где не было ни намёка на мебель. Гипнотический покой, такой странный и непривычный, окутывал пространство, заполняя собой каждую молекулу кислорода, и гриффиндорке как никогда сильно хотелось дышать и смеяться. Наверное, у неё и правда окончательно сдали нервы.
— Не забудь сказать Уизелу, чтобы держал свои клешни подальше от тебя, — прошептал Драко ей куда-то в волосы, и Грейнджер улыбнулась. В мире могло произойти что угодно, возможно, вселенная перевернётся однажды, но то, что Малфой всегда будет издеваться над Роном — константа. Утверждение, не требующее доказательств. — Поттера, кстати, это тоже касается. Он, конечно, делает вид, что носится за девчонкой Уизли, но я все равно ему не доверяю.