Правда тогда, стоя на пепелище в столовой мэнора, слизеринец всего этого не знал, как и не знал того, переживёт ли грядущую войну или хотя бы следующие сутки. В тот день не просто пошатнулись, а окончательно и бесповоротно рухнули все его принципы и убеждения, все то, что он «впитывал» всю свою жизнь.
Именно тогда, впервые увидев в собственном доме смерть, Драко поклялся себе, что сделает все, лишь бы не возвращаться в поместье. В Адском пламени сгорели не только пятеро магглов, но и его детство, где был старый-добрый мэнор, который он никогда больше не назовёт своим домом. Конечно, Малфой пробудет в особняке до конца лета, останется там и потом, в промежутке между шестым и седьмым курсами, да и перед восьмым тоже, но это стало уже не в счёт. Теперь громадное здание являлось лишь временным пристанищем, коробкой из каменных стен, а не обителью великой фамилии.
Да и этой фамилии, в сущности, уже и не было.
Остался он, Драко, остались и Люциус с Нарциссой, не исчезло из документов и это чёртово «Малфой», но пропал весь смысл, веками вкладываемый в заветные шесть букв. Испарились величие, гордость и честь, некогда синонимичные их фамилии, оставив после себя лишь страхи, боль и смерть.
Много смертей.
Все это мгновенно пронеслось перед глазами Драко, стоило ему аппарировать из Астрономической башни Хогвартса к высоким, таким знакомым узорчатым воротам, не растерявшим со временем своего великолепия и по-прежнему остававшимися произведением искусства из лучшей стали и чистого серебра. На прохладных губах до сих пор ощущалось тепло прикосновения к коже лба Грейнджер, когда перед глазами возникло королевских размеров поместье, где уже несколько месяцев не было никого, кроме Нарциссы и домовых эльфов, помогавших ей следить за хозяйством.
Малфой помнил о данном самому себе обещании не возвращаться, но иного пути у него не было. Аппарировать в Азкабан прямиком из школы стал бы только идиот, а слизеринский принц никогда таковым не был. Ему не составило труда прийти к разумному выводу, что о подобном перемещении сразу станет известно и Макгонагалл, и Кингсли, что не имело абсолютно никакой выгоды, зато несло великое множество проблем, а потому ему была нужна промежуточная инстанция.
Сделав несколько шагов к воротам и оглядевшись вокруг, Драко достал палочку и дотронулся ей до высоких ворот, произнося известное лишь Малфоям заклинание, специально разработанное его отцом. Узорчатые ставни с лёгким скрипом отворились, признав в пришедшем одного из хозяев поместья, и парень без проблем пошёл по аккуратной дорожке, сделанной из кладки белых камней, в процессе отмечая, что мать перестала приказывать сажать цветы и следить за состоянием газона.
Пожухлые листья с лёгким шорохом опадали на желтеющую траву, неустанно напоминая о поздней осени, хотя она, казалось, никогда не покидала территории мэнора. Растительность медленно, но неумолимо чахла, словно подчёркивая, что в стенах поместья царит далеко не праздная атмосфера, что сразу не понравилось Драко. Он прекрасно помнил, что Нарцисса всегда использовала множество чар, чтобы сохранить красоту природы вокруг дома как можно дольше, но сейчас складывалось впечатление, что садом никто не занимается.
Молодой человек почувствовал беспокойство за мать. Они не общались с того дня, когда он прибыл в Хогвартс, то есть с сентября по ноябрь. Это лето было тяжёлым для всей семьи. Судебные тяжбы, допросы в аврорате и Министерстве, постоянные вылазки в Визенгамот, сопровождаемые кучей журналистов и колдографов, а после — статьи длиной в несколько страниц с громкими заголовками в «Ежедневном Пророке» — все это изрядно вымотало всех, а особенно мать, переживавшую даже не за саму себя, а за Драко, которому, как она говорила, «выпало слишком много для его семнадцати лет». К концу августа Нарцисса сильно похудела и была как никогда бледна, а потому, не получая от неё писем, слизеринец решил в свою очередь не беспокоить ее, чтобы дать время отдохнуть и прийти в более-менее нормальное состояние.
Неужели он ошибался, решив, что женщине необходимо абстрагироваться от всей этой суеты?
Задаваясь этим вопросом, Драко преодолел расстояние от ворот до здания поместья, остановившись у дверей и не решаясь постучать. Волшебнику очень хотелось увидеть мать, но занести руку над дорогой поверхностью из темного дерева, казалось, не было сил. Проклиная себя за собственные слабость и трусость, молодой человек вздохнул, и, наконец, тихо постучал, всерьёз полагая, что никто этого не услышит.
Около минуты двери никто не открывал, и когда Малфой подумал, что мать, вероятно, спит, ведь время было далеко за полночь, а ему и вовсе не стоило приходить, изнутри дома донесся тихий, еле-слышимый голос.
— Кто пожаловал в благородный дом семьи Малфоев?
Судя по тону, эльф, задавший вопрос, был серьёзно взволновал. Причиной тому, разумеется, послужил даже не кроткий нрав домовика, а, во-первых, довольно поздний час, не предназначенный для приёма гостей, и, во-вторых, тот факт, что посетитель постучал в дверь, а не позвонил в колокол у ворот, за которые самостоятельно могли зайти только хозяева.
Тем не менее, мысли самого «гостя» занимали размышления не о эмоциональном состоянии прислуги, а том, что эльфы до сих пор считали поместье «благородным домом». Слизеринец нашёл это весьма забавным, учитывая, что в последнее время к его фамилии применялось множество эпитетов, и они, увы, не были такими безобидными.
— Это я, Драко.
Эльф, кажется, поперхнулся, после чего до слуха Малфоя донеслись торопливые шаги.
Не прошло и минуты, как послышался стук каблуков. Звук отозвался теплотой, разливаясь где-то в груди парня. Он отметил, что это чувство сохранилось у него с детства: ещё в совсем юные годы Малфой уяснил, что если к нему направляется мама, то скоро все будет хорошо, а он сам окажется в безопасности, защищённый кольцом тёплых заботливых рук.
Дверь рывком распахнулась и на пороге появилась Нарцисса, удивленно глядевшая на сына. Шёлковый халат был туго запахнут, но завязан на узел, а не на бант, что говорило о том, что волшебница только что поднялась из постели. Несколько раз моргнув, аристократка протерла ладонью глаза, словно пытаясь убедиться, что стоящий перед ней юноша — не вымысел или сон. Внимательно осматривая мать, Драко заметил, что она выглядит в разы лучше, чем в день его уезда в Школу Чародейства и Волшебства: худоба уже не была такой болезненной, бледная кожа стала гораздо естественнее, а глаза перестали быть пугающе впалыми.
Мысль о том, что ей действительно лучше, заставила парня слегка улыбнуться.
— Здравствуй, мама.
Ахнув, Нарцисса мгновенно кинулась обнимать сына, так сильно прижимая его к себе, словно боясь, что он растает, растворится в воздухе. К глазам подступали слезы, но женщина упрямо гнала их прочь: «её мальчик» не любил видеть, как мать плачет, а она не хотела расстраивать его, особенно сейчас, когда он появился так внезапно и, наверное, так же скоро уйдёт. Драко прятал лицо где-то в ключицах Нарциссы, пока она нежно гладила его по голове. Мерлин, он и не подозревал, как скучал!
Мягко отпуская юношу, женщина улыбнулась.
— С возвращением домой, Драко.
Комментарий к Часть восьмая: «С возвращением домой, Драко»
Вот и ответ на вопрос, куда же аппартировал Драко.
Если честно, у меня самой довольно противоречивые эмоции из-за контраста жутких картин прошлого и вполне приятного настоящего.
Что скажете вы?
______________
manum tuam mendacium* — рука лжеца (латынь); вымышленное заклинание.
______________
Дорогие читатели, настоятельно рекомендую вам посмотреть сериал “Убийство первой степени” с Томом Фелтоном (ака Драко) в одной из главных ролей. Он принял участие только в первом сезоне, так что, я надеюсь, вы уделите внимание 10-и потрясающим сериям, а потом поделитесь впечатлениями. В последнее время я все чаще думаю о том, что стоит написать по этому сериалу фанфик, так что, возможно, вам тоже будет интересно)
========== Часть девятая: «Volumen Cantata» ==========
Стук настенных часов известил об окончании последней лекции, назначенной на четверг. Облегчённо выдохнув и заправив за ухо непослушую вьющуюся прядь, Гермиона поднялась со своего места, аккуратно перекладывая старинные фолианты в сумку. Проходившие мимо студенты бросали на неё многозначительные взгляды, и если в глазах гриффиндорцев читались непонимание и полная растерянность, то слизеринцы без зазрения совести демонстрировали презрение и чуть ли не брезгливость. Единственным, что объединяло оба факультета в сложившейся ситуации, был укор — молчаливый, но такой горький, едкий и, наверное, даже убийственный. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с язвительной усмешкой, а некоторые просто качали головами, не поднимая на девушку глаз.