— Я остаюсь в мэноре.
Темно-карие глаза Нарциссы, все это время безотрывно следившие за тем, как изменяется мимика сына в процессе мыслительной деятельности, оторвались от складки между бровей, залегшей на бледном лбу, и сосредоточились на серо-голубых глазах, в стальном отливе которых читалась непоколебимая уверенность в своих действиях.
— Драко, но как же Хогвартс? Ты должен вернуться в школу.
«Должен», — Малфой ненавидит это слово.
— Мой друг прикроет меня, — спокойно ответил слизеринец, решив не посвящать мать в подробности. Вряд ли она обрадуется, если узнает, что тем самым «другом» является героиня войны собственной персоной, обладательница самой грязной крови и Ордена Мерлина из самого чистого золота.
Недоверчивый взгляд оценивающе осмотрел юношу, словно взвешивая его слова.
— Как ты свяжешься со своим «другом»? Насколько я понимаю, его могут неправильно понять, если он будет получать письма из особняка, в котором тебя официально нет.
Слизеринский принц снова нахмурил брови, молясь милостивому Салазару, чтобы тот послал ему озарение или хоть как-то ответил.
И ответ действительно пришёл!
— Хотя, пожалуй, у меня есть одна мысль по этому поводу… — задумчиво произнесла аристократка, глядя куда-то вдаль. — Мы можем использовать Volumen Cantata, если ты, конечно, понимаешь, о чем я.
Пораженно уставившись на женщину, Драко едва не раскрыл рот от удивления. Конечно, он знал, что дом Блэков всегда славился широкими познаниями в области темной магии, а особенно древней, но то, что его мать тоже переняла эти сведения, искренне удивило его, причём даже больше, чем когда она использовала «Руку Лжеца» перед его посвящением в Пожиратели.
Так и не найдя слов для ответа, парень просто кивнул, в миллионный раз убеждаясь, что Нарцисса Малфой определённо была одной из умнейших женщин.
— Сообщи другу, что скоро пришлёшь ему кое-что, Драко, — поднявшись со своего места, сказала волшебница. — Я же найду необходимые книги.
***
Полностью абстрагировавшись от вечного шума, заполнившего Большой зал, но, тем не менее, кинув грозный взгляд на младшекурсников, громко переговаривающихся и хохочущих над лишь им понятными шутками, Гермиона уткнулась в свою тарелку, стараясь не замечать, что за весь ужин ни Гарри, ни Рон не сказали ей ни единого слова. После неприятной встречи с Забини и Паркинсон сегодня в обед у девушки совершенно не осталось сил даже для того, чтобы просто идти, не говоря уж о том, чтобы в очередной раз придумывать более-менее вменяемое извинение, поэтому она банально легла спать, надеясь, что к пробуждению проблемы разрешается сами собой. Увы, этого не произошло.
— Гермиона, — неожиданно нарушил молчание Рон, из-за чего гриффиндорке сначала показалось, что друг обращается вовсе не к ней. — Я, конечно, очень хочу есть, но глядя на то, как на тебя пялятся эти, — парень кивнул в сторону слизеринского стола, где девушку без зазрения совести буравили взглядом те, кого она едва не сбила сегодня в коридоре, — у меня напрочь пропадает аппетит.
— Что им от тебя нужно? — вмешался Гарри, очевидно, тоже заметивший, что темно-зелёные и шоколадные глаза с соседнего факультета чуть ли не прожигают дыру в спине его сокурсницы.
«Ничего».
«Всё в порядке».
«Вам показалось».
Пухлые покусанные губы уже разомкнулись, готовясь произвести на свет стотысячную лишь за сегодняшний день ложь, когда над высоким потолком неожиданно пролетала большая белая сова — «та самая», как отметила про себя Грейнджер — и, преодолевая зал взмахами мощных крыльев, опустилась к столу Гриффиндора, сбрасывая прямо в руки Гермионе несколько пергаментов, свернутых в трубу и перевязанных зелёной шелковой лентой.
Студенты мгновенно затихли, обращая свои взгляды на «виновницу торжества», тупо уставившуюся на бумагу в её ладонях.
— Ты не собираешься посмотреть, что там написано? — вкрадчиво поинтересовалась Джинни, с любопытством рассматривая подарок подруги.
— Нет, — настолько хладнокровно, насколько это было возможно, ответила волшебница. — Думаю, бумага может подождать, пока я закончу ужин.
— Гермиона? — не сдавался Поттер. — Ты же ничего не скрываешь от нас, верно?
— Конечно, Гарри! — натянуто рассмеявшись, произнесла девушка, озираясь по сторонам и понимая, что весь чёртов зал следит за развитием диалога.
— Тогда открой пергаменты, — настаивал Уизли, хмуря брови, спрятанные под рыжей чёлкой.
— Может, ты что-то недоговариваешь, а, Грейнджер? — раздался насмешливый голос за спиной гриффиндорки, обладателем которого оказался какой-то слизеринец. — Неужели у «золотого трио» появились секреты?
— Тебя это вообще никак не касает…
Прежде, чем Гермиона договорила, Пенси выхватила из её рук бумагу, разворачивая и удивлённо рассматривая содержимое. Проклиная себя за неосмотрительность, друзей за дурацкие вопросы, Паркинсон за тихие шаги и ловкие руки и, наконец, Малфоя за беды всего человечества, включая ее собственные, умнейшая-ведьма-своего-поколения прикусила губу так, что и не заметила, как из ранки выступили солёные капельки крови. Мысленно неоднократно чертыхнувшись, волшебница приготовилась услышать приговор и публичное разоблачение, но вместо этого…
— Что за черт, грязнокровка?! — лихорадочно перебирая присланные указанной персоне листы и поворачивая их под самыми разными углами, возмутилась слизеринка.
— Что там, Пенс? — лениво отозвался из-за стола Блейз.
— Пусто! — до сих пор не веря своим глазам, растерянно произнесла девушка. — Пусто, как на счету Уизли в Гринготтсе! — казалось, её негодованию не было предела.
— Если ты закончила, верни Гермионе её посылку, Паркинсон! — отчеканила Джинни, угрожающе сверкнув глазами.
— О, ради Мерлина! — тонкая ухоженная рука с негромким хлопком бросила бумаги на место. — Не думай, что мне доставляет удовольствие пачкать руки!
***
Три чёртовых дня.
Три чёртовых дня Драко провел в состоянии нервного напряжения, пытаясь найти решение для возникших проблем, снова просыпаясь на рассвете и приступая к занятиям, глядя на которые Нарциссе оставалось лишь охать и качать головой. Женщина прекрасно помнила, как Уокер подставил её сына, выставив предателем не только в глазах общественности, но и родного отца, а потому, увидев его на своём пороге в середине октября, предпочла оставить его визит в тайне, в первую очередь — от Драко. Однако, очевидно, волшебнице так и не удалось справиться со своей задачей, раз сын все же обнаружил в документации — Мерлин, зачем он вообще туда полез! — гостевой учёт. Именно с этого момента слизеринец, всегда находящийся настороже, на все сто процентов перешёл в состояние полной боевой готовности.
Утро понедельника в Малфой-мэноре началось с того, что Драко «от» и «до» перерыл все документы и архивы в кабинете отца, заклинаниями проверил на наличие тайников стены, не найдя в них ничего, кроме мешка с сотней галлеонов за каменной кладкой за шкафом и едва не перевернул вверх дном весь кабинет Люциуса. Издалека слыша формулы самых разнообразных чар, леди Малфой все больше и больше убеждалась, что хотя повернуть помещение на триста шестьдесят градусов невозможно — по крайней мере, всегда было невозможно, — если Драко захочет, он вполне сможет это сделать, обманув законы физики, потому что усердию, с которым он чуть ли не разбирал по кирпичикам кабинет отца, можно было только позавидовать.
Весь день вторника был целиком и полностью посвящён поиску чего-то неизвестного, но, несомненно, опасного в остальных комнатах поместья. Конечно, слизеринец понимал, что ему не хватит ни времени, ни терпения, ни сил, чтобы проверить каждую стенку особняка, но он не терял надежды, проверяя сначала одну гостинную, затем другую, после — третью… Следуя той же логике, ближе к вечеру своей очереди дождались и столовые мэнора, куда эльфы наотрез отказались пускать «молодого хозяина», однако тот, пребывая вне себя от злости, что не нашёл ничего в других помещениях, заявил, что «собственными руками вышвырнет их из имения к чёртовой матери», если те не дадут ему дорогу сию же секунду. Рассудив, что «уважаемый господин Драко не шутит, а всерьёз намеревается выгнать их из благородного дома или — упаси Мерлин! — даже подарить одежду!», слуги повиновались, боясь потерять любимую работу, а потому пропустили Малфоя в столовые, а затем и в кухни, где он, применив сотню заклинаний и полностью вымотавшись, убедился, что в обители пищи чего-то невероятно ценного для Министерства нет.