Едва договорив, гриффиндорец провалился в небытие, а Драко мгновенно побледнел и, бросив короткое «Блять», стараясь не встречаться с Грейнджер глазами, быстрым шагом удалился во тьму коридора.
Гермиона непонимающе смотрела то на Джеффри, чьё дыхание постепенно возвращалось в нормальный ритм, то на Грегори, распластавшегося на полу, то вслед исчезающему во мраке Малфою. Осознание ситуации тяжёлым грузом упало на плечи: она снова находилась в шаге от поцелуя с человеком, без зазрения совести пытавшим других. Более того, извращенное чувство юмора судьбы ставило её — Грейнджер — перед выбором. Жизнь словно шептала: «Помочь другу или бежать за врагом? Разум или чувства? Чего же ты хочешь на самом деле?». Шумно выдохнув, умнейшая-ведьма-своего-поколения лёгким взмахом палочки применила Обливейт сначала к гриффиндорцу, а затем и к слизеринцу, после чего едва ли не бегом направилась туда, куда минутой ранее пошёл Драко, напрочь забыв и про отбой, и про школьные правила в целом.
Будто бы на сегодня недостаточно глупостей!
***
Мокро, пусто и холодно.
Ничего не изменилось.
Ещё год назад Драко поклялся самому себе, что больше никогда не будет прятаться, как трус, в полуразрушенном женском туалете, но, как ни иронична жизнь, он снова здесь. Впрочем, Малфои никогда не отличались верностью принесенным ими обещаниям, так что вряд ли ему — Драко — суждено стать первым. Как и в предыдущие годы, мантия была грубо брошена в угол, валяясь там, как грязная половая тряпка, а рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц, словно не сделай слизеринец этого, тотчас задохнулся бы. Впрочем, подобная кончина казалась парню вполне реальной, учитывая, что его дыхание сбилось настолько, что приходилось едва ли не глотать воздух, а все почему? Лишь потому, что он сделал это снова. Опять позволил кому-то залезть в душу, из-за чего и окунулся в болото собственных воспоминаний, казавшихся такими свежими, будто все происходило вчера. Стоило только закрыть глаза, как под веками оживали картины то того дня, когда Драко принял метку, в честь чего были заживо сожжены пятеро магглов, то того, когда он впервые пытал человека, того, как в семь лет испытал Непростительное сам, но чаще всего животный ужас навевали воспоминания о Люси и её крови на его руках. Эти картины, навечно поселившиеся в его памяти, сжимали липкими руками горло, вылизывали холодными языками загривок и били под дых. Стоило лишь впустить в воспаленное сознание мысль о холодном детском теле на каменном полу мэнора, как Драко едва не сгибался пополам, будто от удара в солнечное сплетение. Сердце тут же начинало бешено колотиться об и без того выпирающие ребра, а россыпь мурашек пробегала по телу.
Виски болели ещё сильнее, чем до огневиски, и предположение о возможной смерти посреди женского туалета становилось все более правдоподобным.
Тем не менее, картины прошлого — это ещё не все. Последний гвоздь в гроб своего самообладания забил сам Драко, когда начал пытать Хупера. Нет, слизеринцу все ещё не было жаль того противного гриффиндорца. Остатки его прогнившей насквозь души грызло другое: то, что он использовал Круциатус. Малфой вполне мог припечатать того придурка к стенке любым Оглушающим, применить тот же Петрификус, да хоть и Редукто, но нет же! Его потянуло на что-то более тёмное и изощренное. Хотелось оправдать свое поведение выпитым алкоголем, но это было глупо. Как можно винить огневиски, если сначала еле стоишь на ногах, а после без труда ломаешь человеку кости?! Дело в другом. Как бы ни было трудно, но Драко признал: тупоголовый Хупер был прав — слизеринец действительно ничем не лучше остальных Пожирателей. Ставить себя в один ряд с ними для Малфоя было равносильно тому, чтобы самолично пустить пулю себе в висок, но именно этим он и занимался в пустом туалете с пробитым окном и треснувшим кафелем. Больше года Драко убеждал себя в том, что он не убийца, ведь Авада Кедавра, запущенная им в Люси, была сделана под Империусом, однако теперь он сам перестал в это верить. Спасибо Джеффри, что только помог прийти к этому выводу.
— Убийца. — хриплый голос слизеринца эхом разлетелся по комнате, пока он сам вглядывался в свое отражение в зеркале, пытаясь найти того, кем он был, и убедиться, что все сказанное тем гребаным грифиндорцем — ложь.
Наглая и такая глупая.
Не имеющая под собой никаких оснований.
Никак не правда.
— Трус и убийца! — рев с гулом заполнил все пространство, и Драко с силой ударил кулаком по зеркалу, заставив его осыпаться на пол тысячами осколков. Глядя на окровавленные костяшки пальцев и кусочки стекла, показавшиеся прямо из разбитого до мяса кулака, Малфой почувствовал почти маниакальное удовольствие. — Ты это заслужил. Боль — меньшее из наказаний, после всего, что ты сделал.
Неожиданно скрипнувшая дверь заставила тут же схватить палочку и направить её на незваного гостя.
«Лучше бы ты приставил её себе к виску.» — встрял надоедливый внутренний голос, уже давно сожравший все, что когда-то называлось внутренним миром, и теперь, изредка обгладывая кости, покушавшийся на его — Малфоя — здравый рассудок. Хотя, здравый, серьёзно? Спорно, очень спорно.
— Малфой? — из-за двери показалась голова с копной кудрявых волос, а затем и сама девушка. — Мерлин, я искала тебя.
— Блядь, Грейнджер, просто свали отсюда! — прозвучало даже более раздражённо, чем планировалось изначально. Ладно, пусть. Так даже лучше. Может, она обидится и убежит. Испугается и будет плакать всю ночь? Тем лучше: из её грязнокровой башки давно следовало выбить привычку выходить из спальни после отбоя. Да, не слишком гуманно, зато эффективно. Так всегда говорил отец. Чёрт! — Оглохла? Проваливай, я сказал.
Гермиона вздрогнула, но не сделала ни шагу назад. Салазар, как же Драко ненавидит упрямство в этой девчонке! Настолько сильно, что готов нагнуть её над раковиной прямо здесь и сейчас. Интересно, что бы сказал Поттер, если бы узнал, что его дорогая подружка стонет под врагом всего их гребаного трио? Видит Мерлин, ради этого зрелища Малфой даже готов на время убрать палочку от виска. Тем не менее, гриффиндорка сделала несмелый шаг вперёд. Ничему её жизнь не учит!
— Грейнджер, не забыла, я только что пытал Круциатусом твоего дружка? — как бы невзначай напомнил слизеринец. — Не боишься, что я проверну то же самое и с тобой?
— Ты этого не сделаешь. — прозвучало гордо и уверенно, чертовски по-гриффиндорски, пусть и дрожащим голосом.
— Действительно, зачем тратить время на пытки, если есть старая-добрая Авада? — парень сделал театральный взмах рукой. — Грейнджер, убирайся отсюда по-хорошему, пока от твоей кудрявой башки не остались одни кровавые ошметки!
— Драко, пожалуйста… — слетело с губ так тихо, что поразилась даже сама Гермиона. Ей много раз доводилось успокаивать людей, но почему она старалась так именно сейчас? С ним? С какой стати ей вообще не наплевать? Ответа не нашлось, зато ноющее чувство в груди очень даже было и усиливалось с каждым резким словом волшебника, словно тот резал по её телу без ножа.
«С каких пор у него есть такой доступ к твоим эмоциям?»
— «Драко, пожалуйста…» — передразнил Малфой. — Нахер это «пожалуйста», Грейнджер. Я гребаный Пожиратель, забыла? Убийца! Я наслаждаюсь, убивая таких, как ты.
Гермиона продолжала стоять, игнорируя дрожь, сбившееся дыхание и стоящие в глазах слезы. Да, было неприятно слышать все это, но причиняло боль другое: Драко закрывался. Грейнджер не знала, как давно разделила Малфоя на «своего» и «чужого», но была уверена, что тот, кто кричит на неё сейчас, тот, кто надрывает глотку так, что от эха едва ли не рушатся стены — не «её» Драко. Это совсем не тот человек, с кем она говорила каждый вечер через свитки, не тот, кто помог на Зельях и перед Трансфигурацией, не тот, кого она целовала во мраке пустого школьного коридора. Стоящий перед ней парень был всего лишь сломленным ребёнком, отчаявшимся и уставшим. Принимающим на свой счёт все, что говорят другие. Закрывающимся от окружающих и убивающим внутри себя любое проявление эмоций.
— Это неправда. — тихо ответила волшебница, стараясь убедить скорее себя, чем его. — Просто не может быть правдой.
— Может. — невесело отозвался Малфой, уставившись взглядом на трещину в светлом кафеле. Видит Салазар, если Гермиона решит сделать такую же у него в затылке, он даже спорить не станет. — Твой дорогой Хупер прав во всем, до единого слова: на моих руках действительно кровь.