— Нет, Грейнджер, не надо, — Малфой почти физически отмахнулся от её слов.
Так нельзя. Он не может этого слышать. Да, есть вероятность, что Гермиона собирается сказать ему что-то об учёбе или Пожирателях, — будь они прокляты — но если нет? Взгляды, улыбка, помощь, а теперь ещё и это ненужное объятие… Всё складывалось в одну картинку и наталкивало на вполне логичный вывод, который никак нельзя озвучить, тем более сейчас. У Драко был только один вариант того, что такого важного гриффиндорка хотела сообщить, и он меньше всего на свете хотел это слышать, ведь тогда они оба уже не смогут притворяться, что ничего не было. Видит Моргана, лучше бы он ошибался.
— Нет, надо, как ты не понимаешь! — Терпение медленно, но верно подходило к концу, а обида начинала давать о себе знать. Что бы Малфой ни надумал, Гермиона не зря просидела в библиотеке весь прошлый вечер, и она выскажет в ему лицо свои предположения по поводу побега, хочет он того или нет. — Ты понятия не имеешь, что я собираюсь сказать, так что будь добр, заткнись!
— О, Грейнджер, ошибаешься, — язвительный тон заставил Гермиону вздрогнуть, а Драко — подавиться своими же словами. Казалось, что они снова в сентябре. До того, как былые границы с грохотом рухнули, а люди, всю жизнь стоявшие по разным углам, перестали быть друг другу чужими. — Я прекрасно всё знаю и более чем уверен, что ты приготовила целый монолог про свет внутри меня. Благородная гриффиндорская душонка и идиотская склонность к всепрощению заставляют тебя считать меня хорошим человеком и несчастной жертвой обстоятельств, но ты ошибаешься.
— Это не правда, — не выдержав, девушка все же срывается на крик. Какого черта он творит? Мерлин, почему Малфою обязательно надо все портить! Что мешает ему смириться уже, наконец, со своим прошлым и понять, что некоторые люди принимают его таким, какой он есть? Зачем начинать все заново? — Драко, выслушай же меня!
— Нет, Грейнджер, сегодня говорить буду я. Это ты должна меня услышать. Хватит придумывать мне несуществующие качества, я — не герой и даже отдалённо на него не похож. Где же твои мозги, а? Почему ты до сих не заметила, что я просто пользуюсь тобой когда захочу и как захочу?! — Красивые губы скривились в ядовитой усмешке, и Гермионе показалось, что её проткнули насквозь чем-то острым, угодив прямо в грудь. В сердце. Он врет. Кто-нибудь, скажите, что это все — наглая ложь, пока она не рассыпалась в пепел и не развеялась по полу башни. — Я с самого начала использовал тебя, а ты была такой дурой, Грейнджер! Даже тогда, в сентябре, когда министерское письмо попало к тебе в руки, думаешь, я не догадался, что ты начнёшь выпытывать подробности? Как глупо! Мне не составило труда понять, что долг совести погонит тебя искать меня, и что в итоге? Мне стоило лишь мило поулыбаться и надавить на жалость, чтобы наша гриффиндорская девочка повелась и усыпила свою бдительность! — Малфой нарочито громко рассмеялся. — Знаешь, я сам не верил, что это сработает, но ты… Большей идиотки мне ещё не доводилось встречать.
— Ты лжешь! Тогда, на балу, — голос неумолимо ломался, а камень в груди так сильно давил на лёгкие, что казалось, Гермиона вот-вот упадёт. Почему он говорит это сейчас, когда она только призналась себе в своих же чувствах? — Ты поцеловал меня. В лоб, помнишь?
«Скажи, что помнишь, пожалуйста, потому что иначе от меня ничего не останется. Признай, что твои грязные слова — глупая шутка. Посмотри мне в глаза так, как умеешь лишь ты, и заставь поверить, что целовал меня искренне. Сделай это, пока я не рванула с чёртовой башни. Я так ждала тебя, не разбивай же мне сердце, ведь я отдала его тебе, впервые увидев, кого ты прячешь под маской. Не кромсай его на куски, я не переживу этого. Пожалуйста, только не сейчас… »
— Посмотри, какая ирония! Ты запомнила поцелуй, а я — то, как сделал тебя своей личной игрушкой, сыграл на эмоциях и заставил подчиняться! Кто бы мог подумать, что поттеровская подружка окажется такой шлюхой, что станет прислуживать любому, кто подарит ей хоть немного внимания! — Серые глаза вновь оказались холоднее любой зимней стужи. Если таким взглядом можно убивать, то именно это Малфой сейчас и делает. — Неужели даже Уизел не попытался залезть под твою безвкусную юбку?! Какая жалость! Хотя, пожалуй, я его понимаю: что доступно — то не интересно, запомни, Грейнджер.
Злость и оскорбленная гордость взяли своё, и Гермиона замахнулась на пощёчину. Да, пусть ему станет так же больно, как и ей. Грейнджер сможет вечность любоваться на кроваво-красный отпечаток собственной ладони на бледной щеке. Драко перехватил её руку в нескольких сантиметрах от своего лица, с силой сжав запястье и грубо оттолкнув от себя. Слишком резко, даже причиняя боль. Разрушая все, что так долго и упорно выстраивалось. Малфой окинул девушку презрительным взглядом, таким, каким из года в год втаптывал её в грязь в детстве, и как-то особенно гадко и высокомерно фыркнул, словно Гермиона была осенней слякотью, испачкавшей его кристально-чистые туфли. Брезгливость. В ней можно было бы задохнуться, и гриффиндорке действительно не хватало воздуха.
— Свитки… Я же знаю, ты говорил искреннее! — Голос, сорвавшийся на крик, праведный гнев и слезы, пока не пролившиеся, но уже стоящие в глазах. Драко столько раз видел, как она плачет, почему же сейчас он чувствует вину?
— О, Грейнджер, ты такая наивная! — Хриплый смех эхом разлетелся по башне, иглами врезаясь в камень и ей — Гермионе — в сердце. Этот звук сворачивал её внутренности в узел и скручивал живот так, что казалось, её с минуты на минуту стошнит его словами и собственным желудком на дорогой чёрный костюм. Мерзость. — Мне было крайне забавно наблюдать за твоими несуразными, как и ты сама, попытками мне помочь, пока я пил холодный огневиски в компании куда более очаровательных дам. Чистокровных, прошу заметить! Знаешь, мы дружно покопались в твоей грязной голове и от души повеселились. Оказывается, заклинания связи через кровь дают легименту неоспоримые преимущества на расстоянии!
Гермиона не знала, что на это сказать. На её счету было больше прочитанных книг, чем у всех студентов школы вместе взятых, но в словарном запасе не нашлось ничего, что могло бы описать её эмоции. Боль? Не совсем, это слишком просто. Опустошение. Вот действительно подходящее слово. Состояние, когда ещё час назад внутри тебя жили эмоции, а восторг и предвкушение мчались по венам, подгоняя кровь, а сейчас тело покрывают мурашки, а внутри, кажется, нет ничего. Ни сердца, ломающего ударами грудную клетку, ни лёгких, когда-то наполненных кислородом, ни намёка на привязанность или влюблённость. Только твёрдое и холодное ничего. Айсберги.
Глядя на то, как стекленеют ранее тёплые и живые карие глаза, Драко мог бы поклясться: он только что нашёл свой персональный Ад именно в этой башне.
— Ну, и последнее. События прошлых недель, о которых ты так любишь думать в своих влажных мечтах… Забудь, Грейнджер. Выброси из своей лохматой башки всю ту чушь, которую ты себе придумала. Тот поцелуй, разговоры, ночь на развалине в гребаном туалете — это ничего для меня не значит. Мне наплевать на перечисленное так же глубоко, как и на тебя. Считай, что ты — моя личная месть Поттеру, и скажи «спасибо», что я ограничился лишь поцелуем. Нашей маленькой гриффиндорской сучке, должно быть, было бы очень неприятно, если бы она с улыбкой стянула свои маггловские трусики, а потом узнала, что ею просто воспользовались. — Губы изогнулись в такой кривой ухмылке, что Гермионе казалось, что они сломаются. Однако, это произошло с ней самой. Лучшая студентка школы, героиня войны и просто умница-Грейнджер треснула напополам, развалилась на уродливые осколки. — Все эти откровения… Не обольщайся, Грейнджер. Иди лучше и плачься в дешёвую рубашку своему дорогому Уизли, когда-то ведь тебе это так нравилось, не так ли? Может, разденешься и перед ним, мы ведь оба знаем, какая ты у нас влюбчивая.
Ядовито подмигнув, слизеринец направился к выходу, как бы случайно задев девушку плечом.