Вернувшись в спальню практически под утро, когда силы стоять на ногах окончательно сошли на «нет», а предпосылки к появлению температуры наоборот появились, Гермиона безвольно упала на кровать, уповая на то, что усталость и назревающие проблемы со здоровьем возьмут своё и заставят её уснуть, но и тут потерпела сокрушительное фиаско. Каждый раз, когда мозг был предельно близок к состоянию сна, подсознание бесстыдно вбрасывало ему новую пищу для размышлений, из-за чего волшебница за ночь успела рассмотреть под другим углом все, что связывало её с Малфоем. Если вдуматься, то в каждом его поступке действительно можно было найти личные мотивы, спрятанные под толщей благих устремлений. Слизеринец поговорил по душам? Нет, он просто отвлекал внимание. С чувством поцеловал? Не надейся: ему нужны были лишь эмоции, чтобы прочно привязать тебя к себе. Помог? Втирался в доверие. Тот момент, обдумываемый ею на последнем уроке Зелий, когда Гермиона осталась наедине с Драко в кабинете Макгонагалл, наглядно иллюстрировал всё то, что на самом деле происходило между слизеринцем и гриффиндоркой. Она — наивная-дура-Грейнджер — думала, что молодой человек её вот-вот поцелует, а он — чёртов-интриган-Малфой — подошёл непозволительно близко и сказал доставать свитки, после исчез в камине. Удивительно, как в один и тот же момент Гермиона могла быть полностью поглощенной своими чувствами, а Драко — стремлением к собственной выгоде. Невероятно показательный пример! Подобную подоплёку можно было найти во всём, и именно это особенно причиняло боль. Гермиона призналась себе, что влюбилась, в самой глубине души лелея надежду на ответные чувства, а в это время ей нагло пользовались, без зазрения совести вытирая об неё, как об половую тряпку, ноги. Большее унижение и представить трудно!
Грейнджер, гиппогриф Малфоя раздери, являлась лучшей студенткой Хогвартса, обладательницей Ордена Мерлина первой степени в семнадцать лет, героиней войны, основательницей такого важного движения как Г.А.В.Н.Э., девушкой, в ком зародилась магия не из-за генов, а из-за ума и характера, другом всему живому, и неужели какой-то трусливый Хорёк, ничего не добившийся за всю свою жизнь, смеет так себя вести по отношению к ней?! Недопустимо! Эти аргументы вкупе с задетыми гордостью и чувством собственного достоинства привели Гермиону к выводу, что, во-первых, светлые чувства к белобрысому засранцу были ни чем иным, как временным помешательством из-за затянувшегося одиночества, во-вторых, она не позволит себе ни разу заплакать из-за Малфоя, ведь он этого не стоит, и, в-третьих, если для скользкого слизеринца всё было игрой, то уж для неё тем более, следовательно, с этой самой минуты она напрочь забудет о его существовании. Да! Так и надо!
— Гермиона, все хорошо? — вкрадчивый голос Джинни вывел гриффиндорку из омута мыслей, призванных оторвать от плинтуса самооценку. — Ты уже десять минут читаешь одну и ту же страницу и даже не заметила, как уронила тост.
Карие глаза инстинктивно опустились вниз, без труда обнаружив поджаристую булку и когда-то аппетитный джем на полу в потенциальной близости к туфлям. Годрик милостивый, неужели из-за Хорька — не Драко, ни в коем случае не Драко — гордость школы Гермиона Джин Грейнджер скоро начнёт есть так, как это делал Рон в первые годы их знакомства! Рука дернулась от желания то ли ударить себя по лбу, то ли запустить «Расширенным курсом по Трансфигурации» в голову одному змеёнышу. О, определённо второе.
— Просто не выспалась, — девушка слабо улыбнулась. Отчасти сказанное было правдой. — С кем не бывает! — нарочито громкий смех завершил беззаботный образ и привлёк внимание близсидящих.
— Да, я заметила, — подтвердила младшая Уизли. — У тебя глаза красные, — продолжила гриффиндорка, слегка наклонившись через стол к подруге, словно ожидая услышать что-то секретное.
Гермиона рассеянно пожала плечами, возвращаясь к чтению и борясь с желанием сдавленно застонать. Да, это определённо будет невыносимо долгий день!
***
Идти на завтрак без Блейза и Теодора было странно. Во всяком случае, непривычно. Драко бросил ещё один подозрительный взгляд на сидящую рядом с ним Пенси, старательно делающую вид, что всё нормально и ничего из ряда вон выходящего не происходит. Тем не менее, волшебник практически кожей чувствовал: брюнетка что-то скрывает. Слизеринка сидела напротив него между Забини и Ноттом столько, сколько Малфой себя помнил, поэтому сейчас какая-то часть его подсознания отказывалась воспринимать отсутствие двух однокурсников и девушку на соседнем месте, с присущими ей манерами разрезающую тост.
Более того, впервые за восемь лет обучения в школе Драко пришёл в Большой зал к самому началу завтрака, что априори считалось странным. В кои-то веки слизеринский принц оказал всему Хогвартсу такую честь! Чем же, интересно, студенты во главе с Макгонагалл её заслужили? Молодой человек всячески убеждал себя в том, что подобная пунктуальность не имела никакого отношения к Грейнджер, но не верил сам себе: Малфой действительно пришёл сюда так рано только потому, что появись он здесь в обычное время, Гермиона обязательно обернулась бы на шум открывшейся двери — гребаная грейнджеровская привычка, пронесенная через войну — и встретилась бы с ним взглядом. Драко не хотел даже предполагать, что мог прочесть в её глазах, почти боялся реакции гриффиндорки, будто бы она могла разрушить его хрупкую уверенность в собственной правоте, из-за чего с превеликой радостью наплевал на старую слизеринскую традицию приходить в Большой зал вместе, и, не дожидаясь Тео и Блейза, в спешке покинул подземелья. Теперь, после того как ему воочию довелось наблюдать появление бледной и какой-то чересчур заторможенной Гермионы, Малфою оставалось лишь откровенно пялиться на её затылок и прожигать дыру в и без того худой спине.
Потрясающая перспектива!
Между тем, то, почему Пенси пошла вместе с ним, все ещё оставалось загадкой. Девушка продолжала разрезать тост — почему-то Драко казалось, что она хочет распотрошить свой завтрак, а вовсе не поделить на части, — уставившись взглядом в тарелку и полностью абстрагировавшись от всех. Странно. Более того, это непонятное надругательство над едой волшебница совершала молча и абсолютно безэмоционально. Очень странно. Конечно, Паркинсон и раньше отличалась манерами и превосходным воспитанием, а потому не болтала без умолку за столом, как часто делают девчонки, но уж в чём, а в отсутствии всякого интереса к жизни и нежелании общаться с друзьями её упрекнуть было нельзя. Сейчас же слизеринка своей апатией подозрительно напоминала Грейнджер: та с омертвелым выражением лица сидела за столом, согнувшись над книгой, и — святой Салазар! — даже не заметила, как её тост ловким маневром пикировал прямо на пол. Драко сморщился: пока подобная участь не настигла Паркинсон, нужно что-то сделать.
— Пенси, что-то не так? — вопрос прозвучал спокойно и почти равнодушно, так, словно задавший его интересовался погодой или курсом валюты в Британии, а не эмоциональным состоянием живого человека. Впрочем, другого ожидать и не стоило: «змеи» никогда не будут гладить по волосам, участливо заглядывая в глаза и полушепотом вопрошая: «Ты в порядке?».
«Спрашивает ли кто-то у Грейнджер о её самочувствии? Хватит ли Золотому мальчику и его Рыжей собачонке ума, чтобы заметить, что с самым адекватным человеком в их пресловутом трио что-то произошло или все ещё происходит? Догадаются ли идиоты элементарно спросить? Что Грейнджер им ответит?»