— Забини, — тяжело выдохнула девушка, прекратив безжалостно кромсать пищу и отложив нож. Темно-зелёные глаза сосредоточили свой то ли убийственный, то ли затравленный взгляд на содержимом чашки с кофе без сахара, так и не сумев подняться к лицу собеседника. — Мы поругались прошлой ночью.
«О, Пэнс, ты даже не представляешь, насколько мне знакома эта история, и как я тебя понимаю! Неужели все решили устроить кому-то скандал на том идиотском балу?! К слову, об идиотах. Наверное, если бы Поттер всё же поинтересовался умонастроением своей подружки, она, должно быть, точь-в-точь как и ты, Пэнс, выдохнула «Малфой», и опустила бы взгляд.»
— Что наш идиот сделал на этот раз? — Драко не был удивлён. По закону жанра в любом условном объединении людей всегда находятся двое, между кем часто возникают конфликты, но они все равно почему-то вместе, так вот, в их собственном платиновом трио этими двумя были Паркинсон и Забини. Малфой примирился с подобным положением дел ещё на шестом курсе, а потому сейчас, на восьмом, он уже не ожидал от слизеринки иного ответа.
«Что идиот сделал на этот раз?» — тем же самым тоном спросил бы у Грейнджер Поттер, в процессе перебирая в уме все известные ему боевые заклятия, и Гермиона пожаловалась бы ему на меня-такого-сякого-нехорошего-Малфоя. Да, пожалуй, так вполне могло бы быть. С той лишь разницей, что вместо того, чтобы подставлять плечо под водопад грейнджеровских слёз, Шрамоголовый сидит в полуметре от неё и гогочет во весь голос на пару с Вислым. Наверное, если Гермиона однажды придёт в Большой зал голой, они даже не заметят.»
Случайная мысль о не совсем одетой — полностью обнажённой — гриффиндорке практически заставила Драко подавиться завтраком, а мгновенно разыгравшееся воображение принудило подняться — встать — не только ком в горле, но и кое-что ещё, из-за чего в узких брюках стало мучительно тесно. Блядь, Мерлин, какого чёрта, почему сейчас?!
— Я хотела с ним поговорить, но он не дал мне сказать и почему-то разозлился. Драко, я действительно не знаю, из-за чего! — Паркинсон красноречиво взмахнула руками, как бы стараясь донести до слушателя всю степень своего негодования. — Мы стали ругаться, и Блейз сказал…столько всего! — послышался тихий всхлип.
«Дежавю. Чёртово дежавю. Слишком похоже. Это ненормально! Грейнджер ТОЖЕ собиралась о чем-то рассказать. Я ТОЖЕ не стал слушать. Она ТОЖЕ не понимала, в чем дело. Я ТОЖЕ вылил на неё столько дерьма, что она полжизни будет в нем захлебываться. Не вечер, а одно сплошное «ТОЖЕ»! Видимо, нам всем пора в Мунго: коллективное помешательство ещё никогда не приводило ни к чему хорошему.»
— Потом Блейз ушёл. Он… он не любит меня? — прозвучало тихо, полушепотом. Так говорят, когда очень сильно боятся заплакать, считая обычное выражение эмоций высшим проявлением слабости. Впервые за весь разговор Пенси посмотрела сокурснику прямо в глаза, и в её темно-зелёных радужках волшебник видел другие, золотисто-карие, наполненные обидой и непониманием, те самые, взгляд которых застрял у него под корой головного мозга.
«Если бы Грейнджер сказала это, то… Чёрт! «Потом Драко ушёл. Он… он не любит меня?» — Аваду мне в голову в этом случае, пожалуйста. Двойную. Для точного результата. Мерлин, Грейнджер даже не нужно ничего произносить, чтобы я это услышал.»
— Пенси, — начал Драко, все ещё не до конца понимая, говорит он это однокурснице или девушке, сидящей через несколько столов от него. — Кто тебе сказал, что тот, кто уходит, никого не любит?
Паркинсон ничего не ответила, а Малфою показалось, что он словил внезапный приступ асфиксии то ли потому, что осознал, что лично послал ко всем чертям Грейнджер и только что признался вслух в своих чувствах к ней, то ли потому, что Гермиона поднялась со своего места и ушла, бросив едкий взгляд в сторону «змеиного» стола.
Железобетонная уверенность в здравом рассудке, наличии логики и правильности совершенного прошлой ночью поступка дала крупные трещины.
***
Гермиона всегда искренне уважала медицину, причём не только магическую, но и маггловкую, с интересом изучая виды, специфику и историю лечения самых разных недугов. В работы учёных и докторов по психологии и психиатрии девушка вчитывалась с особой любознательностью, с удовольствием находя в описанном материале что-то, что могло быть полезным и находило отклик в памяти или в воображении. В преимущественном большинстве случаев гриффиндорка полностью соглашалась с прочитанным, но не сейчас. Конкретно в данный момент, широкими шагами направляясь на урок Зельеварения, она могла довольно в грубой форме оспорить позицию доктора Элизабет Кюблер-Росс — магглы-психиатора, определившей пять стадий горя и описавшей их в своей научной работе. Почему-то именно этот труд внезапно всплыл на задворках подсознания молодой волшебницы, заставляя её искренне возмущаться и в праведном гневе разрезать руками воздух. Упомянутая мисс Кюблер-Росс рассказывала о следующих эмоциях после сильного стресса: об отрицании, злости, торге, депрессии, принятии. Это и вызывало внутри Грейнджер негодование, ведь её собственный пример разительно отличался от написанного в книге, а именно там она рассчитывала найти разумное объяснение своим переживаниям.
«Ночь в Астрономической башне — это стадия отрицания, — на ходу анализировала свои чувства гриффиндорка. — Я не могла смириться с подлой сущностью Малфоя и с тем, что моменты, о которых я так много думала, являлись лишь частью какого-то зловещего змеиного плана. После этого, минуя логическую последовательность, у меня наступил сразу третий этап — торг. Это слово лучше всего описывает мои бесполезные попытки оправдать слизеринского гада предположениями, что, возможно, той ночью он преследовал какую-то цель, а вовсе не хотел унизить меня, — неприятная мысль заставила гриффиндорку непроизвольно топнуть, спускаясь по лестнице в подземелья. — Всё утро, начиная с моего возвращения в спальню и заканчивая завтраком, можно ознаменовать четвёртой стадией, то есть непосредственно депрессией. Хвала Мерлину, что мне хватило ума и гордости не разреветься прямо на первой же лекции! Впрочем, это было бы более чем объяснимо: очень больно и обидно осознавать, что я поверила Малфою — мальчишке, мешавшему нам с Гарри и Роном во всех делах на протяжении школьной жизни. Даже после полного краха семьи змееныш умудрился выйти из ситуации победителем. Придурок! — преодолевая очередную ступеньку и осознавая, что до начала лекции осталось неприлично мало времени, девушка перешла на бег, в процессе всячески коря Элизабет за неправильный порядок расположения стадий. — Сейчас же очередь дошла до второго этапа — злости. Да простит меня Мерлин, но если Малфой выкинет хоть какую-то дурацкую шутку на Зельях, я припечатаю его к стене Петрификусом и даже не вспомню, что урок ведёт его дорогой дядюшка Снейп! Хорёк очень постарался, чтобы заслужить такую участь, и у него получилось, поэтому пусть этот белобрысый идиот держится подальше ради своего же блага, иначе я…»
Размышление было дерзновенным образом прервано, причём ни чем иным, как твёрдым деревом двери в кабинет Снейпа, а после — ударом о пыльный пол, вспышкой боли и минутным помутнением в глазах. С трудом оторвав голову от холодного кафеля (что, к слову, было даже сложнее, чем попытки подняться с постели утром), Гермиона наткнулась на расплывчатое светлое пятно, предположительно, чью-то макушку, но зато с предельной ясностью различила пронизывающий взгляд ледяных серых глаз. Очевидно, возвышавшийся над её распластанным на полу телом Малфой и был этим самым «пятном». До ушей невнятно доносились голоса сидевших в классе слизеринцев и гриффиндорцев, видевших, скорее всего, её фееричное падение, но Гермионе было глубоко всё равно. Плевать, что она валяется, как сломанная кукла — кем она, впрочем, и является с прошлой ночи — на грязном полу, безразлично, что юбка могла задраться, не волнуют ни боли в затылке, ни в целом откровенно глупый вид. Хотелось просто проткнуть себе грудь острым взглядом серых с голубоватым оттенком глаз или найти в них что-то, что напрочь перечеркнуло бы всё сказанное в её адрес их обладателем. Что-то, что помогло бы собрать её душу по кусочкам. Совершенно внезапно вспомнились слова мамы: «хрусталь не склеишь». Интересно, относится ли это правило к целостности внутреннего мира?