Неожиданно захотелось плакать. Просто взять и громко разрыдаться, как тогда, над свитком в холодном туалете, потому что эмоции берут верх над рациональным мышлением, а делать вид, что всё в порядке, становится гораздо труднее с каждой невыносимо долгой секундой. Всхлипывать так громко, чтобы у белобрысого ублюдка заложило в ушах. Размазывать по покрасневшим щекам слезы, полулёжа на грязном полу, чтобы Малфой видел, до чего могут довести его бесчеловечные игры, знал, что ей чертовски больно и обидно, понял, наконец, какого это: когда никто из твоих друзей не замечает, что ты разбит, вдоль и поперёк переломан.
— Мисс Грейнджер, если Вам ещё не надоело валяться на полу, как на маггловском курорте, то для Вас, как и для всех остальных, я повторю, что идёт урок, — как бы невзначай напомнил Северус таким ядовитым тоном, что Гермиона, вздрогнув, неожиданно вернулась в реальность и обнаружила вокруг себя Гарри, Рона, Джинни, Невилла и ещё нескольких гриффиндорцев. Однокурсники наперебой что-то спрашивали у неё, но их слова доносились до Гермионы будто сквозь толщу воды.
С ней определённо что-то было не так.
—Да-да, конечно, профессор, — опираясь на протянутые друзьями руки, пусть и не до конца понимая, на чьи конкретно, пробормотала гриффиндорка, поднимаясь с пола под пристальным надзором колючего малфоевского взгляда.
Слизеринец не обернулся ей вслед (ещё чего, размечталась!), когда девушка сделала несколько неуверенных шагов к своему столу, и не проронил ни слова, лишь презрительно хмыкнув и отвернувшись в сторону, но Гермионе почему-то показалось, что от этого жеста веяло фальшью за версту. Слишком неубедительно. Хорёк то ли терял свою снобистскую сноровку, то ли что-то скрывал. Логические цепи начали выстраиваться сами собой, аналитический ум пришёл в действие, и, находясь в шаге от поразительного открытия, Грейнджер почувствовала, что у неё очень сильно болит голова.
Гарри говорил что-то про то, как он беспокоился о том, где пропадала подруга за минуту до начала лекции, Рон про «я набью этому слизняку морду, чтобы научился нормально открывать двери, а не распахивать их с ноги», но всё это сливалось в один непонятный шум, отзывалось острой болью в висках и в результате обращалось в жар во всем теле.
— Мистер Малфой, если Вы не планируете и дальше ударять студентов дверьми, то сядьте на свое место, — процедил Снейп, явно недовольный тем, что из-за подобных непредвиденных обстоятельств лекция откладывается на ещё более долгий срок. Его принципиально не волновало, кто кого и чем с размаху отправил в нокаут, а потому вся эта шумиха вокруг и без того чрезмерно зазнавшейся девчонки его порядком раздражала.
— Вы лично разрешили мне выйти, профессор, до того как она… — слизеринец выдержал театральную паузу, — с разбегу впечаталась в дверь.
«Она» — простое местоимение, поразительно тонко намекающее на то, что упомянутая особа не достойна произношения её имени вслух, тут же напомнило гриффиндорке о том, почему она так неслась в кабинет в порыве гнева. Малфой. Этот мерзкий таракан вывел её из душевного равновесия даже не всем своим поведением, а одним-единственным взглядом. Уходя с предыдущего урока, если бы он не посмотрел на неё вообще или наградил колючим прищуром, гриффиндорка даже не удивилась бы, но Драко прибегнул к своему любимому методу — унизительному созерцанию сквозь человека. Этот его я-смотрю-на-стену-через-твою-переносицу взгляд приравнивал жертву малфоевского эгоизма к пустому месту, а её, Гермиону, заставил всю перемену просидеть в библиотеке, тщетно пытаясь подавить приступ нахлынувшей ярости и побороть желание наслать на высокомерное бледное лицо летучемышиный сглаз, а после, опаздывая, нестись, как бешеная фурия, на урок, и в итоге врезаться в открывшуюся дверь. Да, пожалуй, Грейнджер действительно есть за что вновь возненавидеть слизеринского придурка!
Вздохнув так, будто он находился в шаге от того, чтобы проклясть всех присутствующих за непомерную и непроходящую тупость, Снейп открыл рот, приготовившись ответить на реплику крестника, до сих пор стоящего в дверях, когда зельевара буквально на полуслове опередил Невилл:
— Профессор, Гермионе нужно в Больничное крыло! Она сильно ударилась и могла получить травму. Вдруг у неё вывих шейного позвонка? Или сотрясение?
На это заявление Драко лишь закатил глаза, внутренне поражаясь тому, насколько осмелел робкий гриффиндорец после войны, а сама «виновница торжества», то есть Гермиона, сильнее укуталась в мантию, будто замёрзла. Это и правда очень странно.
На долю секунды в чёрных, как уголь, глазах профессора промелькнула эмоция, которую было сложно описать в словах, но она подозрительно напоминала Драко то чувство, которое в детстве испытывал он сам, когда делал какую-то изощренную подлость Поттеру или Вислому.
— В таком случае, раз уж мистер Малфой так хотел выйти, он проводит мисс Грейнджер до лазарета, — безапелляционно отрезал Северус, наслаждаясь произведённым эффектом, а именно гробовой тишиной и подавившейся воздухом гриффиндоркой. — Итак, откройте страницу триста девяносто четыре…
***
— Ты можешь идти тише, Грейнджер?
Драко злился. Его до жути бесили даже не отвратительная шутка Снейпа и шаркающие позади шаги гриффиндорки, а собственные слабость и противоречивость. Спрашивается: что с ним, чёрт возьми, не так? Хотел напрочь вычеркнуть любопытный вездесущий нос Грейнджер из своей жизни — сделал это, так почему чувство, что у него взяли и живьём вырвали весомый кусок жизни, не покидало? Да, слизеринец проснулся в довольно спокойном расположении духа и наивно решил, что события прошлой ночи никак не затронули его, но стоило ему покинуть порог собственной спальни, как жестокая реальность тут же навалилась на плечи и унесла в водоворот сомнений, а потом, когда он увидел гребаную нездорово-бледную грязнокровку за завтраком, осознание глупости совершенной ошибки тяжёлой дубиной приложилось по его затылку. Драко почти сожалел о содеянном. Нет, не так. Драко, блядь, Малфой о чем-то жалел! Уму непостижимо! Всё это с самого завтрака сжимало глотку липкими пальцами настолько, что темнело в глазах, а гриффиндорская идиотка продолжала шаркать по полу так громко, будто задевала носками своих уродливых туфель не кафельные плиты, а его — Драко — оголенные нервы.
— Вот уж не думала, что под конец учебного дня ты заметишь моё присутствие, Малфой!
Гермиона жутко гордилась тем, как парировала слова слизеринца: язвительным тоном и с тенью лёгкой насмешки. Так, как делал это сам Драко. Идеально. Вспомнилось, как говорят магглы: «Его же оружием». Поразительная ирония! Тем не менее, саркастическую реплику гриффиндорки однозначно портил хриплый голос. Девушка ещё утром заметила небольшие боли в горле, сейчас же говорить было достаточно больно. Кроме того, появлялись явные признаки озноба. Думать о том, какие ещё негативные для её здоровья последствия принесут часы, проведённые ночью в Астрономической башне в одном бальном платье, не хотелось.
— Если будешь топать ещё громче, то даже Волдеморт из могилы заметит!
— Соскучился по старому лидеру, Малфой? Мне казалось, ты ждал его кончину.
— Не больше, чем твою, Грейнджер.
Вот и всё. Гермиона презрительно сощурилась и с гордо поднятым подбородком прошла вперёд, демонстративно задев обидчика плечом, а Драко показалось, что его не просто толкнули, а с размаху нокаутировали лицом об кафель. Малфой снова унижал гриффиндорку, втаптывая её в грязь и выплевывая ей в лицо омерзительные вещи, но чувствовал, как кубарем катится ко дну сам. Идущая впереди девушка в бессильной злости сжимала кулачки, оставляя на нежной коже ладони отметины от ногтей, наверняка прокручивая в голове услышанное, а слизеринец, манерно вышагивающий немного позади, почти буквально слышал, как с каждым произнесенным им словом по одной трещат кости его рёбер. Малфой ненавидит себя. Просто ненавидит. За то, что позволил отцу ввязать себя в эту дерьмовую эпопею с Лордом, за то, что не сумел защитить мать, за то, прятался по углам, когда все шли в бой, за слабость перед Империусом, повлекшим смерть Люси, за мёртвых магглов, чьи стоны навсегда запомнят стены подземелий мэнора, и за каждую слезу, которую хотя бы однажды уронили орехово-карие глаза по его вине.