В пустом коридоре было по-прежнему тихо — студенты и профессора до сих пор находились на лекциях, — и когда тихий всхлип эхом разбился о каменные стены и резные рамы окон, Драко почувствовал, что ему окончательно сносит крышу. Мерлин милостивый, не хватало ещё, чтобы Грейнджер зарыдала прямо посреди замка! Здесь, при своём злейшем враге! Какого чёрта она вообще распускает сопли и злится? Он — Малфой — лишился первого и последнего луча света, озарявшего мрак его будней, наскоро распрощался с единственным источником тепла, с ней, грязнокровкой, заставлявшей его хоть что-то чувствовать, но в роли жертвы почему-то предстала именно Грейнджер. Драко спас этой тупой суке с комплексом матери Терезы жизнь, а она смотрит на него таким взглядом, после которого хочется то ли лезть в петлю, то ли приложить дуло пистолета к виску, и плевать, что оба способа маггловские.
За всхлипом последовали ещё два шмыга носом, и Малфой уже почти на уровне рефлекса собрался бросить волшебнице в лицо что-то вроде: «шла бы ты к чёрту со своими рыданиями, Грейнджер», когда она неожиданно согнулась пополам и, ухватившись за висящий на стене портрет, начала громко кашлять, сотрясая приступами воздух. Драко нахмурился. Гадкая тварь, кем-то ошибочно названная внутренним голосом, шипела на ухо, царапая кожу, что девушке плохо исключительно по его вине, а отголоски разума убеждали, что ни столкновение с дверью, ни удар об пол не могли вызвать такую реакцию. Пожалуй, в коллекцию к паранойе, паническим атакам, ночным кошмарам и постоянной агрессии на внешний мир стоит добавить раздвоение личности. Прекрасно, Малфой! К восемнадцати годам для тебя будет забронирована именная койка в Мунго!
— Если ты решила сдохнуть, Грейнджер, то будь добра, прибереги это зрелище для Помфри, а не для меня, — мысленно выругавшись так, что услышь его брань Нарцисса, женщина лишила бы сына наследства, Драко все же сделал несколько чересчур торопливых шагов к гриффиндорке, при этом наступив на горло собственной попытке держаться на расстоянии и вдоволь на ней потоптавшись. Великолепно! Осталось только броситься к ногам Грейнджер и начать слёзно умолять простить его.
Тем не менее, Гермиона продолжала кашлять так, будто всерьёз планировала избавиться от собственных лёгких этим не слишком уж гуманным способом, а в голове у слизеринца сам собой родился вопрос: что бы он сделал, если бы Грейнджер осталось жить буквально пару минут? Ничего, наверное. Хотел ли он сказать, что жалеет о многих своих поступках? Определённо, да. Нужно ли им обоим знать это? Определённо, нет.
Гриффиндорка продолжала небольшими шагами идти вперёд, постоянно останавливаясь из-за сильного кашля и дрожи во всём теле, но подгоняемая малфоевским: «Если ты вырубишься прямо здесь, я оставлю тебя умирать посреди коридора». С ней абсолютно точно что-то происходило, но это не имело никакой связи с недавним ударом. В конце концов, ещё никто не начинал неконтролируемо трястись, врезавшись в дверь. В таком случае, из-за чего это всё? Как бы то ни было, ситуацию омрачала ужасная головная боль.
Неожиданно краски мира вокруг смешались в одно сплошное серое пятно, и гриффиндорка почувствовала, что сползает по стенке, на которую опиралась всего пару мгновений назад, а ноги больше не держат её. Прежде, чем с губ сорвалось хриплое «Малфой», а пальцы упомянутого волшебника сомкнулись на локтях девушки, она провалилась в пустоту.
— Грейнджер? Грейнджер! — Драко сглотнул ком в горле, глядя на распластанное на полу тело. Слизеринский принц нервно тряс гриффиндорскую принцессу за худые плечи, но та все ещё оставалась безмолвной и нездорово-горячей. Который раз за сегодняшний день девушка беспомощно валяется перед ним? Видит Салазар, ещё год назад Малфой бы многое отдал, чтобы наблюдать за принципиально-гордой дрянью с «львиного» факультета у своих ног, но сейчас… Предполагаемое удовольствие сгорело в Преисподней в тот самый день, когда мозг напрочь отказался соображать, а губы сами впились в другие, грейнджеровские, приковав их к себе во тьме школьного холла. — Гермиона?
Рациональная часть сознания истошно вопила, что для поддержания эффекта, произведенного на гриффиндорку прошлой ночью, стоит либо позвать профессоров и при первой же возможности ретироваться отсюда, ничем не показав заинтересованность в дальнейшей судьбе пострадавшей, либо, дабы и вовсе не пачкать руки, левитировать тело к Помфри, по пути не приближаясь к нему ни на метр, однако чувственная часть с высокой колокольни плюнула и на логику, и на то, что подобный поступок будет противоречить всему сказанному девушке в Астрономической башне, а потому пару мгновений спустя Драко уже резво шагал в сторону Больничного крыла, держа на руках подозрительно-румяную Гермиону, и чуть ли не срывался на бег. Почему очкастый придурок и рыжий тупица с сестрой не заметили, что их подруге плохо? Даже сохраняя самую большую из всех возможных дистанций, Драко отчётливо видел, что самочувствие гриффиндорки явно не в норме, и виной тому вовсе не недосып или скверное настроение, однако Золотому мальчику и его плешивой нищей псине, вероятно, нужны телескопы, чтобы понять, что с Грейнджер что-то не так. Матеря на чём свет стоит двух остолопов, даже более глупых, чем Крэбб и Гойл, Малфой с ноги распахнул двери в лазарет — видимо, это уже становится привычкой — и вручил Гермиону, которая, кажется, начала приходить в себя, прямо в руки Помфри, а после исчез ровно за мгновение до того, как гриффиндорка открыла глаза.
Жадно втягивая носом прохладный воздух и слыша, как раздаётся удар часов, оповещающий об окончании урока, Драко с силой сжал хрустнувшие челюсти. Видит Мерлин, если Грейнджер не явится на ужин, к утру в гостинной Гриффиндора найдут хладные трупы двух идиотов со свернутыми шеями.
***
— О, дорогая, наконец-то ты проснулась! Давай, выпей это зелье!
Не успела Гермиона открыть глаза, оглядеться вокруг и определить своё местоположение, как у неё во рту оказалась ложка с некой субстанцией с отвратительным запахом и ещё более тошнотворным вкусом. С трудом преодолев рвотный рефлекс и все-таки удержавшись от того, чтобы выплюнуть жидкость прямо в лицо тому, кто её дал, волшебница проглотила лекарство, зажмурившись, а после, открыв глаза, обнаружила напротив себя добродушную, но крайне взволнованную Поппи Помфри. Целительница смотрела на пациентку строго, но все равно буквально источала ауру доброты и почти материнской заботы.
— Мадам Помфри, — начала Грейнджер, но тут же была перебита напором нравоучительных нотаций.
— Мерлиновы панталоны, Гермиона, где, скажи мне, ты умудрилась подхватить такую высокую температуру?! Так и до пневмонии недалеко! — искренне недоумевала волшебница. — Мало того, что у тебя насморк и больное горло, так ещё и жуткий кашель! Почему ты не пришла ко мне ещё утром? Как вообще можно было учиться в таком состоянии? О, милая, ты совсем себя не бережешь! — причитала Поппи, пока лежащая на кровати с белоснежными простынями девушка пыталась сосредоточиться и вспомнить, как именно она оказалась в Больничном крыле. Сначала Гермиона спешила на урок, потом врезалась в дверь ровно в тот момент, когда её открывал Малфой, дальше гриффиндорка встала, дошла до своего места, затем Невилл убеждал профессора Снейпа отпустить ученицу в лазарет, чтобы проверить, не слишком ли сильно та ударилась, а далее… Зельевар отправил Хорька проводить пострадавшую! Точно! Значит, это Драко помог ей?
— Мадам Помфри, могу я поинтересоваться, кто доставил меня к Вам? — услышав, насколько хрипло звучит её собственный голос, гриффиндорка отметила, что целительница была абсолютно права по поводу её состояния. По крайней мере, теперь, когда девушке озвучили её диагноз, всё становилось на свои места: и головная боль, и кашель, и постоянный озноб, и неестественный цвет кожи. Видимо, всё вышеперечисленное — результат вчерашнего весьма продолжительного времяпрепровождения в Астрономической башне. Что ж, этого стоило ожидать.
— Боюсь, тот, кто помог Вам, попросил, чтобы его имя осталось в секрете, — мадам простодушно развела руками. — Только не расстраивайтесь, мисс Грейнджер. Лучше посмотрите, сколько приятных сюрпризов оставили Вам друзья! — полная рука указала на тумбочку, на которой нашли свое место несколько букетиков цветов, две «Шоколадные лягушки», какая-то книжка и её — Гермионы — сумка, опрометчиво оставленная на Зельях.