— Может, Пожиратели решили устроить войну друг против друга? — предположил Рон, заодно размышляя над следующим ходом. — Знаете, такой вариант мне нравится больше всех.
— Ну, чтобы думать как Пожиратель Смерти, нужно понять логику одного из них, — Гарри перевёл взгляд с друга, так и не решившего, какой фигурой ему «ходить», на сидящую на небольшом диване гриффиндорку. — Например, Малфоя. Что скажешь, Гермиона?
Девушка вздрогнула. Как показал этот учебный год, когда в разговорах трио упоминалось это имя, они не заканчивались ничем хорошим. Даже в перспективе. Скажем, в прошлый раз, когда яблоком раздора снова стал Малфой, дружеская беседа переросла в конфликт, после чего Гермиона, так и не найдя слов в свое оправдание, выбежала из гостинной, не разбирая дороги добрела до холла, и встретилась со слизеринским принцом на самой последней лестнице. Тем вечером произошёл их первый поцелуй, и, как бы Грейнджер не умоляла всех святых, чтобы он стал последним, в небесной канцелярии её, очевидно, проигнорировали или попросту не услышали. Иными словами, последствия после произнесения: «Драко Малфой» в гриффиндорской гостинной были самыми непредсказуемыми и вполне могли претендовать на наглядную демонстрацию эффекта бабочки в жизни.
— Гарри прав. Думаю, нам стоит проследить за Хорьком: мало ли, что он может скрывать, — долгие раздумия Рональда оправдались тем, что уже следующим ходом его королева столкнула с доски чёрную ладью. — Однажды мы уже варили Оборотное зелье, а значит, без труда сделаем это снова!
Уизли завершил свою пламенную речь широкой улыбкой, а Гермиона подавилась воздухом. Как показал её недавний опыт использования обозначенного варева, приготовление зелья тоже может привести Мерлин знает к чему. По крайней мере, когда несколько недель назад Грейнджер помешивала кипящую в котелке жидкость, морально подготавливаясь к её скорому употреблению, ей и в голову не приходило, что уже спустя пару часов она будет страстно целовать того, против кого и был весь её план, и уж тем более она не предполагала, что когда жар и влечение возьмут своё, от фатальной ошибки её убережет лишь известие о смерти приспешников Волдеморта. Мысли о том, что произошло бы, опоздай сова хотя бы на пару минут, заставляли гриффиндорку предательски краснеть и кусать губы.
— Это исключено. Во-первых, у нас нет ингредиентов для зелья, — оторвавшись от грязных размышлений чтения, девушка начала демонстративно загибать пальцы. — Во-вторых, приготовление займёт довольно много времени, и если Пожиратели, в том числе и Малфой, что-то планируют, то мы не успеем их остановить, — случайное предположение, что Гермиона вовсе не сопротивлялась бы так рьяно, если бы знала, что приготовь она зелье, дальнейшие события сложатся так же, как и в предыдущий раз, заставило её сжать в кулак свободную ладонь. — В-третьих, это не имеет абсолютно никакого смысла. Допустим, мы приготовим зелье, и что дальше? Кто-то из вас снова превратится в Гойла и пойдёт допрашивать Малфоя, не в курсе ли он, почему его братья по оружию начали так стремительно вымирать?
Скептически поднятая бровь гриффиндорки довольно убедительно поставила под сомнение пригодность идеи Рона. Гермиона действительно считала, что снова применять Оборотное зелье бесполезно, — особенно после того, как совсем недавно его с провалом использовала она сама, — однако, её категорический отказ имел под собой основу из ещё одного факта: теперь она официально и, что важно, добровольно помогала Драко.
После того, как слизеринец поднял газету и, прочитав заголовок, не самым цензурным образом высказал свое мнение, Грейнджер не смогла сдерживать всепоглощающее любопытство и тоже, ловко спрыгнув с парты, подошла к окну. Встав на носочки и взглянув на издание из-за малфоевского плеча, девушка ужаснулась, едва прочитав первые строки, чувствуя, как её неуёмная жажда знаний превращается в очень плохое предчувствие, скручивающее желудок. Мгновенно и былая злость на стоящего рядом волшебника за его отвратительные слова, и страсть, буквально выкачивающая кислород из лёгких, и желание мести, и стремление к справедливости — всё рухнуло к её ногам, пачкаясь о пыльный дощатый пол. Стойкое ощущение, что на неё только что вылили ведро ледяной воды, не покидало ни на минуту.
«Ты знал?» — Гермиона не уточняла, о чем конкретно должен быть поставлен в известность Малфой: то ли о предстоящем убийстве, то ли о личности злодея, то ли о том, почему это вообще произошло. Она сама не до конца понимала смысл собственного вопроса, но почему-то была уверена, что Драко обязательно сможет уловить его суть. Мерлин, пусть хоть кожей почувствует, что именно она хотела сказать!
Малфой молчал.
Вчитывался во многочисленные мелкие строчки, хмуря тёмные брови, так необычно контрастирующие со светлыми волосами, и, кажется, всерьёз намеревался прожечь взглядом номер «Пророка». Видит Моргана, Грейнджер бы ни на сикль не удивилась, если бы бумага тотчас же воспламенилась, а после развеялась пеплом по комнате, как те сгоревшие лепестки лилий, которые постигла та же участь в лазарете. Тем не менее, волшебник продолжал молчать, игнорируя то ли заданный ему вопрос, то ли саму гриффиндорку.
«Ты знал? — обойдя его полукругом и чувствуя, как кончики пальцев начинают нервно трястись от затянувшегося неведения, упрямо повторила Гермиона, внимательно всматриваясь в нечитаемое лицо. — Ответь мне, Малфой! Признайся!»
И Драко поднял глаза.
Просто смотрел, едва ли не впервые глядя не сквозь, а прямо на неё, не прячась от внешнего мира за колючими терниями и не скрываясь за привычной маской. Открывая то, что кромсало его душу, вгрызалось в сознание, терзало под черепной коробкой. Выпуская из груди всех тех демонов, что так долго резали её, исполосовывали острыми когтями предубеждений. В его глазах ломались айсберги былых установок, трещали, разваливаясь на бессчетные льдины целые снежные горы принципов и идеалов, ревело и бушевало Северное море долга и сомнений, наглядно показывая внутреннюю борьбу, развернувшуюся в голове Малфоя, истошно выли ветры, заставляя кожу девушки покрываться мурашками, и только через чёртову вечность, сплетенную, должно быть, из миллиарда секунд, Драко медленно выдохнул и покачал головой.
Доверился.
Почему-то такой, казалось бы, простой жест говорил Грейнджер о слишком многом, не произнесенном вслух. Драко ей поверил. Плюнул на то, что десятилетиями вдалбливали ему в голову представили его рода во главе с отцом, согласился поделиться чем-то, что было слишком личным, с ней, Гермионой, девушкой, с которой желал никогда не иметь ничего общего. Восьмой курс изменил слишком многое в их жизнях — оспаривать этот факт смысла не было.
Только в этот момент гриффиндорка осознала, насколько сильно, несмотря ни на что, верит ему сама.
После затянувшегося молчания, настолько тяжёлого и густого, что желание пробить в старом окне ещё несколько дыр, помимо уже имеющихся, чтобы в кабинете стало хотя бы немного больше воздуха, стало практически материальным, Малфой вопреки всем предположениям первым нарушил тишину, причём ничем иным, как серьёзным: «Нам нужно поговорить». Это «нам», подразумевающее такое слово как «мы», пробежало вереницей мурашек от шеи до поясницы Гермионы и так чётко прозвучало у неё в голове, что в какой-то момент она даже перестала сомневаться, что-то самое «мы» было всегда и вовсе не исчезало. Неожиданно это стало таким значимым и важным, будто только что, здесь, в этом пустом полуразрушенном кабинете, после их обжигающе-горячих поцелуев случайная леденяще-холодная новость и последовавший за ней короткий разговор стали чем-то, что дало им, двум до одури похожим противоположностям, переступить некую черту, сделать шаг в их запутанных взаимоотношениях туда, где их давно ждала точка невозврата. Грейнджер хотела всё обдумать, рассмотреть многочисленные «за» и «против», но как-то неожиданно поймала себя на мысли, что неосознанно встала на сторону Драко ещё тогда, когда он открыл ей один из своих самых страшных секретов в вечно пустующей уборной третьего этажа.