Грейнджер крепко засела у него, Малфоя, в черепной коробке, и если за этот учебный год она и так появлялась в ней непозволительно часто, то теперь и вовсе не покидала эту клетку из костей и извилин ни на минуту. Более того, рядом с Гермионой Драко чувствовал себя удивительно спокойно, что само собой было чем-то невероятным, ведь это слово уже давно перестало ассоциироваться у слизеринца с описанием его внутреннего мира. В последние несколько лет ему в принципе не могло быть спокойно: Тёмный Лорд, война, пытки, сражения, семья, Визенгамот, Азкабан — всё это заставляло держаться в состоянии полной боевой готовности, обязывало не расслабляться ни на миг и следовало за Малфоем по пятам, но изредка встречаясь в маленькой комнатке с потрескавшимся кафелем и крошащейся штукатуркой с ней, Драко казалось, что удавка на его горле становится чуть свободнее, прошлое отступает, а липкие щупальца страха разжимаются. Магглорожденная гриффиндорская подружка Поттера — не человек, а одна сплошная совокупность всего, что Малфой когда-либо считал неправильным и чуждым, но Грейнджер Гермиона какими-то неведомыми путями, известными, разве что, одному Мерлину, делала жизнь слизеринского принца, давно потерявшего корону, непривычно-нормальной. Впервые к осознанию этого поистине волшебного факта молодой человек пришёл в том самом заброшенном кабинете, и когда эта мысль так резко, словно винт, просверлила ему висок, он посмотрел на девушку другими глазами. Казалось бы, в ней всё было тем же: неизменная угольно-черная мантия с логотипом факультета «львов», извечный взрыв темно-каштановых волос на голове, золотисто-карие зрачки, в которых, казалось, плескалось солнце поздним вечером в самом конце января, но было ещё нечто такое, что заставляло как никогда чётко осознать, что на восьмом курсе Хогвартса, которого и быть-то не должно по стандартной программе обучения, что-то всё же произошло. То ли в целом мире, то ли в самой школе, а может и между ними двумя. Только тогда в голове у Малфоя что-то щёлкнуло и, хотя этот процесс и был весьма болезненным, к тому моменту, когда слизеринец понял, что всматривался в поисках изменений в лицо провозглашенной им самим гриффиндорской принцессы подозрительно долго, он отвернулся с полным пониманием того, что верит ей.
С того дня они встретились несколько раз, и, как бы странно это ни было и сколько бы недосказанности между ними ни электризовало пространство, эти несвидания всё равно становились тем, что будто выстраивало хрупкий мост, канатную дорогу над пропастью их противоречий. Драко, видимо, продавил каблуком дорогих лакированных туфель глотку собственной гордости, ведь после того, что и кому он рассказал, та просто никак не смогла бы даже частично уцелеть. Он рассказал действительно много: и о том, что на самом деле Пожиратели Смерти ищут шкатулку, и о том, что в этом ларце в течение неопределённого промежутка времени хранится магическая энергия самых верных слуг Тёмного Лорда, и даже о самой главной проблеме — о том, что никто не знает, где на данный момент находится крестраж. Единственное, о чем Малфой всё же умолчал, так это то, что инициатором создания ещё одного пристанища для души Волдеморта стал его родной отец. Безусловно, не делиться этой «семейной тайной» было вполне логично, — какому нормальному волшебнику вообще пришло бы в голову распространяться о подобном! — но решением слизеринца руководил ещё один важный фактор. Мотив. Да, за все поступки, совершенные Люциусом, его душа, вероятно, ещё при жизни должна быть проклята Мерлином, а после смерти без промедлений отправиться гореть в Преисподней, но, каким бы человеком Малфой-старший ни был, всё, чем он руководствовался при совершении даже самых грязных и жестоких поступков — благо и счастье семьи, в особенности сына. Проблема состояла в том, что мужчина проявлял свою заботу в той форме, в которой умел и к которой был приучен с детства, но, тем не менее, факт оставался фактом: даже пытая собственного сына в Чёрной комнате Малфой-мэнора, даже не протестуя присвоению наследнику метки и при прочих «даже» Люциус пытался дать своей семье всё самое лучшее. Опять же, в своём понимании. Именно поэтому Драко всё чаще пересматривал свои отношения с отцом, и, хотя и кардинально не менял мнение о родителе, находил в них новые грани. Вряд ли Грейнджер знала что-то о настолько извращенной форме любви. Хотя, если уж она вновь вступила в заговор с ним, Малфоем… Как бы то ни было, во время последней встречи с гриффиндоркой слизеринец предложил ей увидеться в следующий раз тогда, когда у кого-то из них будут какие-то «зацепки». Которые, кстати, должны быть, ведь умнейшая-ведьма-всея-Хогвартса-и-нашего-поколения, целиком и полностью уверенная в том, что смерть Пожирателей Смерти связана именно со шкатулкой, а вовсе не с мстительностью работников Министерства Магии и Аврората, не могла ошибаться.
Тем не менее, было ещё кое-что, что занимало мысли Драко. Во время той самой встречи упомянутая выше ведьма как-то вскользь сказала, что тот, кто сообщил Малфою об истории несостоявшегося крестража, мог бы знать что-то ещё. Видит милостивый Салазар, Драко гнал эти размышления всеми возможными и невозможными способами, но противный червь сомнения нашептывал, что имеет смысл вновь наведаться к отцу и расспросить о чёртовой шкатулке более подробно. Эта затея имела целый миллиард сложностей и препятствий и даже в теории была обречена на провал, но осознание, что Гермиона-гребаная-Грейнджер верит в него, внушало, что стоит идти на любые риски. Если смотреть на ситуацию объективно и не предвзято, то эта затея действительно имела смысл: отец и правда мог не только помочь разобраться во всем, но и ответить на многочисленные вопросы. Да и тот червь, уже проевший своему хозяину весь и без того воспаленный мозг безумными идеями, никак не хотел забывать о том, что план Люциуса все ещё работал, а значит, Драко по-прежнему мог стать последним участником ритуала, замкнуть круг крови и получить огромный запас магии, а вместе с ней и власть. Не ясным оставалось лишь одно: как всё это провернуть. После внепланового укрепления школьной системы безопасности небезызвестным мистером Уокером просто аппарировать куда вздумается и остаться незамеченным не получится. Если написать матери, все ещё проживающей во французском мэноре, чтобы та в качестве сопровождающего наведалась в Азкабан с сыном, то почту могут перехватить, и тогда о местонахождении Нарциссы станет известно тем, кто должен о нем знать в последнюю очередь. Снова выпросить разрешение у Макгонагалл? Если этот результат дался ему таким огромным трудом тогда, то теперь, в более обостренной политической ситуации, даже под полной протекцией Грейнджер получить бумажку будет практически невозможно. Однако, Снейп наверняка сможет помочь. Безусловно, в этом году во взаимоотношениях ученика и преподавателя возникло множество сложностей, вытекающих из призраков темного прошлого их обоих, но Северус по-прежнему оставался доверенным лицом для Малфоев, а значит, вполне мог сделать так, чтобы задуманное слизеринцем воплотилось в жизнь. Если, конечно, правильно сформировать просьбу…
— Ты уже десять минут гипнотизируешь пламя в камине, Драко, и, раз уж у тебя нет более важных дел, я бы хотел обсудить с тобой кое-что, — как всегда вовремя появившийся Забини, так и не узнавший, как на самом деле оказался две недели назад в заброшенном кабинете, и кто от его имени чуть не расстался с Пенси, отвлек друга от опасных и в крайней степени незаконных размышлений.
— Да, пожалуй, — бросив прощальный взгляд на огонь, но так и не одарив вниманием толстый фолиант, до сих пор лежащий на столике, Драко поднялся со своего места и прошёл к дверям.
***
Этот учебный год шёл до ужаса, почти неприлично быстро. Гермиона отчётливо помнила, как они с Гарри и Роном улыбались на колдокамеры журналистов перед посадкой в Хогвартс-экспресс, как напряжённо проходили самые первые совместные уроки со слизеринцами, — если быть совсем честной, то занятия до сих пор не отличались особой межфакультетской дружбой, — как взвалила на свои хрупкие плечи всю ответственность за организацию Хеллоуинского бала и как была вынуждена разделить эти тяготы с одним небезызвестным змеёнышем, как ходила с друзьями в Хогсмид, приструняла не в меру развеселившихся в Большом зале младшекурсников, пока Макгонагалл отсутствовала, и как с восхищением оглядывала то самое помещение, когда в нем поставили высокую ель перед Рождеством. Казалось бы, совсем недавно студенты разъезжались по домам, радуясь зимним каникулам, пока сама Грейнджер строила хитроумные планы, а вот уже и наступил февраль, и если гриффиндорке он напоминал о быстротечности жизни и бытия, слякоти и скорой весне, то всем остальным волшебникам — о предстоящем Дне всех влюбленных.