Но Марлин была хорошенькой. Очень хорошенькой. Наверное, это все решило. И глаза у неё были красивые, хоть и глупые.
В концу вечера она уже перебрались к нему на колени, и Долохов успел основательно все пощупать, потрогать, полапать и даже не раз. Юбка была очень короткой, а Марлин — достаточно пьяной и доступной, чтобы позволить ему это. Она была абсолютно пьяна, тиха и покорна — это забавляло. Глаза у неё блестели хмелем и тяжёлым мутным блеском, пока Долохов её целовал — небрежно и неторопливо, пробовал на вкус. Она пахла огневиски, который он ей заказал, дешёвым шоколадом и какими-то цветами. В цветах он не разбирался.
Но ему нравилось.
Он переспал с Марлин тем же вечером — просто позвал к себе, и она согласилась. Её волосы блестели золотым шелком на его простынях, тонкие руки послушно обнимали за шею, а яркая помада пачкала его лицо. Марлин хохотала, когда он заносил её в квартиру, смеялась и постоянно лезла целоваться — Долохов ей позволял все это с лёгкой снисходительной улыбкой.
Она просто была очень хорошенькой. Он любил красивых женщин.
Утром, правда, он ожидал истерики, криков или битья посуды — в его практике и подобное бывало, но Марлин ожиданий не оправдала. Она встала раньше него, заняла душ на два часа, а когда выпорхнула оттуда — обнажённая, красивая и совсем ещё юная, то он вновь не сумел удержаться. Славная дурочка.
Потом она нагло хозяйничала на его кухне, сварила кофе и пожарила омлет. И постоянно смотрела — наивными ласковыми глазами. Долохова это веселило.
— Можно я приду ещё? — спросила она тихо, её голос мелодично дрогнул.
Долохов усмехнулся и глотнул ещё кофе. Он был дурным и невкусным. Кажется, она не умела его делать. Хотя, если плеснуть туда коньяка — выйдет очень даже ничего.
— Хреново ты готовишь кофе, детка. Пробуй ещё.
Марлин вспыхнула — не от гнева, а от счастья. Её лицо засияло, губы растянулись в радостной улыбке. Он едва не закатил глаза: в его планы не входило продолжение мимолётного короткого романа с малолетней блондинкой, но отказать ей сразу он не смог. Она снова улыбнулась и потянулась его поцеловать.
И на этом все не кончилось.
Долохов встречал её со школы пару раз, Марлин безошибочно находила его квартиру, он выцеплял её из толпы гуляющих малолеток, замечал светловолосую макушку на улице и частенько встречал утро в одной постели с ней. Её златокудрая голова покоилась на его груди, а во сне Марлин любила обниматься.
Она бесстрашно висла у него на шее при каждой встрече, и зрители её совершенно не смущали. Марлин вспархивала на его колени и отчаянно целовалась прямо на оживленных улицах, когда вокруг шли люди — его друзья, её знакомые. Долохов позволял ей это — она была забавной, и с ней ему было даже хорошо.
Марлин не выносила ему мозг, не закатывала скандалов, не требовала достать звезду с неба и всегда была под рукой. Корбан говорил, что он окончательно свихнулся и поехал на почве постоянного алкоголизма, Вальбурга — что этого и следовало ожидать, а Элла просто смеялась и трепала Марлин за волосы. «Какая славная девочка!» — говорила она, и Долохов притягивал поближе Марлин для очередного поцелуя. На вкус она была как шоколад, цветы и огневиски. Пьянящая смесь.
Долохов ухмылялся. Марлин правда была очень-очень хорошенькой. И только из-за этого он оставил ей бумажку с новым адресом, когда съехал. Только из-за этого.
========== «Тётя Элла», Сириус Блэк/Друэлла Блэк. ==========
Сириус ненавидел тётю Эллу.
Она навещала их на каждый грёбанный праздник — выскальзывала лёгкой смешливой бабочкой из сверкающего порт-ключа, приветливо распахивала тонкие руки в длинных белых перчатках и кидалась обнимать каждого, кто попадался у неё на пути.
Он ненавидел с ней обниматься — от тёти Эллы пахло сладкими французскими духами, розовым шампанским и сигаретным дымом; она мягко улыбалась, обнажая жемчужно-белые зубы и поправляла длинные гладкие волосы.
Тётя Элла носила длинные тёмно-зелёные платья с золотистой вышивкой, куталась в пушистые белые полушубки, пахла одуряющее сладко и курила тонкие вишнёвые сигаретки из клубнично-розовых пачек.
Она пила шампанское постоянно — Сириус предпочитал огневиски, а мать и вовсе водку, но тётю Эллу это никогда не смущало. Она всегда приносила с собой пару дорогих бутылок, лишнюю пачку сигарет и флакон духов в подарок. Мать морщилась, но от духов не отказывалась — Сириус знал, что она ставила их на полку и приказывала домовикам стирать пыль.
Тётя Элла много смеялась и много пила — она усаживалась на диван и просила налить ей шампанского. Сириус злился, но наливал — она ему улыбалась, а потом пила залпом; розовые капли падали на её хрупкие запястья в белом атласе перчаток и скатывались по тонким пальцам. Она весело запрокидывала голову вверх и беззаботно обнажала беззащитно-белое горло. Он хотел её задушить.
Элла отбрасывала пушистые волосы за спину, и они мерцали в свете свечей, дорого и богато струились по её спине жидким пряным шёлком. Сириус хотел нахрен отстричь раздражающие сладкие локоны, пахнущие черешней и этими приторными духами, от которых ему хотелось чихать.
— Сири, душечка, налей ещё бокал! — говорила тётя Элла снисходительно и протягивала ему пустой бокал.
— Сириус.
Она всегда называла его Сири и душечкой — поэтому Сириус ненавидел сокращение Сири и прозвище душечка. Тётю Эллу его ненависть не волновала. Он всегда её исправлял, но она только удивлялась:
— Разве я сказала не так? — она хлопала длинными чёрными ресницами и округляла накрашенный розовым рот, потерянно оглядываясь на мать: та только кривилась и хмыкала; тётя Элла недоумённо хмурилась и пожимала красивыми плечами, — не обижайся, душечка! Нальёшь ещё?
Сириус скрипел зубами, злился, но наливал ещё.
Тётя Элла принимала шампанское из его рук и иногда невзначай касалась его запястья кончиками пальцев — он только морщился, но не отстранялся; она хихикала по-девчоночьи тонко.
Тётя Элла оставалась даже после того, как мать отправлялась к себе; она с ногами забиралась в кресло, и Сириус зачарованно смотрел на тонкую ткань её чулок.
Она щебетала что-то про мужа, передавала новости от Беллатрикс, много шутила и делилась своими мыслями; Сириус только и делал, что вслушивался в её журчащий голос, походящий на гладкий мягкий бархат, по которому стелилась белая гадюка.
Но он её все равно ненавидел: особенно когда тётя Элла доставала из кармана мантии тонкую вишнёвую сигаретку и неторопливо закуривала. Пахучие розовые клубы черешневого дыма обволакивали всю гостиную и забивались во все углы; этот тошнотворно-приторный запах не выветривался ещё несколько дней, вплоть до следующего её визита.
— Ты слушаешь меня, душечка?
Сириус её не слушал — он сидел напротив тёти Эллы и повторял про себя все пыточные заклятия, которые только знал; более того, он хотел бы применить их на ней, но знал точно — тётя Элла наверняка сможет дать ему отпор.
Тётя Элла склоняла голову к плечу и локоны-змеи бархатом укрывали её грудь, а лукавые чёрные глаза ярко сияли в розовом полумраке гостиной. Она снова что-то говорила и в это же время наливала себе полный бокал шампанского, делала пару маленьких глотков и отдавала ему; их руки снова соприкасались.
Сириус тётю Эллу ненавидел отчаянно, а шампанское и вовсе не переносил.
Но когда она притягивала его к себе, чтобы поцеловать, то он позволял ей это сделать. Она хохотала и вплетала белые пальцы ему волосы; жадно вгрызалась в его рот, обвивала ногами и руками, липла всем телом, лихорадочно стаскивала его школьную мантию и нетерпеливо толкала на пол.