И слава всем богам, что она все-таки поскользнулась.
Если бы Табию Эш Малфой принялся судить сам Осирис, то он бы, несомненно, плеснул бы на неё её же собственной гнилью, а не нильской водой из глиняного кувшина. И после этого Табия вечно прозябала бы в подземных кущах, расплачиваясь за то, что творила когда-то по юности, неопытности и непониманию прописной житейской правды. Конечно, до неё было множество женщин, у которых жизни складывались похоже и даже более трагичнее, но Табия всегда являлась натурой театральной и, любящей играть на публику, так что несколько лет она старательно изображала из себя страдающую от разочарования глупышку, но в конце концов вжилась в эту роль. Вжилась настолько, что это амплуа ей очень симпатизировало, и менять она его совершенно не собиралась.
Но время расставило все по своим местам.
Как и в большинстве других небольших стран, египетские маги предпочитали традиционное домашнее обучение, но мать Табии, Ишет, пыталась достать своей единственной самое лучшее, что только могла.
И потому в день своего одиннадцатилетия Табия получила письмо от директрисы Шармбатона – старушка Хоуп никогда не забывала добра, а Ишет когда-то помогла ей, причем помогла так, за что принято благодарить до гроба.
Воспоминания Табии о годах в Шармбатоне вызывали какое-то ощущение ностальгии, по-осеннему меланхоличной печали, но, тем не менее, были наполнены кокетливым весельем, развлекающихся всеми силами малолетних девчонок, из которых пытались воспитывать настоящих леди, выбить дурь и наставить на путь истины, причем не гнушаясь никаких запрещенных методов.
Тридцать лет назад темная магия каралась меньше, да и не с таким фанатизмом, как в эти восьмидесятые года двадцатого века. Но тридцать лет назад и натура у них, одиннадцатилетних дурочек, была куда мягче, мировоззрение – слишком изменчиво, а мораль – гибче.
Сейчас же все было по-другому, но Табия привыкла к старым правилам, поэтому новые могли заслужить только снисходительно-понимающую улыбку, но никак не старательное исполнение.
Тогда, в её искрящиеся игристым шампанским шестнадцать, трагедией были смазанные стрелки и недостаточно хороший загар, но пару лет позже все это казалось ей до абсурдности смешным и глупым, не стоящим внимания в свете произошедшей с ней катастрофы.
А катастрофа была глобальной. Табия влюбилась так, как влюбляются египетские женщины – с присущим им драматичным зноем и кошачьей легкостью.
Нет, она, конечно же влюблялась и раньше, но это были мимолетные увлечения, в которых не было и четверти всего круговорота эмоций, присутствующих в этом.
Ей, конечно же, казалось, что истинная любовь придёт к ней с раскатами грома; сметет все диким неуправляемым вихрем, состоящим из теплых оттенков трепетной нежности и ревностью безнадежно влюбленной женщины; перевернет всю её размеренную и легкую жизнь вверх дном, а потом исчезнет, послав воздушный поцелуй, как самоуверенная девчонка незадачливому ухажеру; упорхнёт цветастой бабочкой, заставив Табию греться вышедшим после её самой страшной бури ласковым солнцем, которое и будет освещать всю её жизнь.
Но такие девочки как Табия испокон веков рождаются только для того, чтобы быть такими вихрями – едкими влюбленностями, разбивающими чужие сердца, но тщательно охраняющие собственные, коряво зашитые белыми нитками зияющие в груди дырки.
Его звали Иаби, и он был одним из сыновей ремесленника её дяди. Однажды он скажет Табии, что она о нем никогда не забудет, а двадцать лет спустя, глядя на его могилу, она даже не положит на неё цветов.
Она чувствовала себя героиней бульварного романа в сверкающей глянцевой обложке, который легкомысленные подружки-француженки приволокли в общую спальню, чтобы зачитывать вслух благоговейным шепотом, поминутно краснея и глупо хихикая.
Все было так, как мечтала когда-то маленькая Табия — и прогулки по ночам, и сладкий виноград, поданный ей к завтраку, и белые бутоны дорогих цветов, и даже поцелуи — о, а какие они были!
Несмотря на печальное окончание этой истории, Табия с ностальгией вспоминала, как когда-то целовал её сын дядиного ремесленника — и его поцелуи клеймили не хуже семейных клятв и, зноя в них было куда уж больше, чем в самый жаркий день бесконечного египетского лета.
Табия была влюблена, и, как и все влюблённые, безнадежно глупа — настолько, что первым её мужчиной стал сын ремесленника. Иаби стал её первым любовником, но уже потом Табия жалела об этом только потому, что все же считала его слишком слабым. А слабым быть с ней не место.
В тот момент это решение было правильным, ведь так требовало глупое сердце, и Табия впервые отставила разум в сторону и послушала то, что обычные люди называли чувствами. Как оказалось позднее, это было глупой ошибкой, но тогда она была счастлива ровно до того, как об этом узнала Ишет.
— Что же ты натворила, дура? — мать кричала, слуги разбегались по углам, прячась от суровых отцовских глаз, а Табия представляла себя эдакой героиней очередного романа в пошлой обложке — гордая и непоколебимая, готовая на все, чтобы защитить своего любимого.
Только вот прекрасный принц попался ей слегка бракованный — Иаби клялся и божился, что и намёка ей не давал — Табия его заставила, шантажировала и преследовала, а кто он такой, чтобы сопротивляться воли господской дочери?..
В этот день Табия поняла, что все мужчины так же ничтожны и так же безнадёжно трусливы, как и её прекрасный принц, оказавшимся на деле простым и заурядным существом, которого привлекла идея хорошенько позабавиться с господской дочкой. И она не знала, что возмутило её больше – его ложь, или то, что он пытался утопить её, судорожно топчась по её голове своими грязными сапогами. Или же то, что он заставил её на секунду усомниться – а была ли она вообще, это истинная любовь?
— Ну ничего, — злым, свистящим шепотом хрипела мать, крепко держа ревущую взахлёб Табию за плечи, — Ничего-ничего, моя девочка, все образуется… Помнишь того юношу, Абраксаса?.. Англичанин до мозга костей, конечно, но это ничего, ничего, моя солнечная девочка… Здесь тебя будет ждать позор, ругань и наказание, но если все сделать по-другому…
Через месяц в Малфой-мэнор, в сопровождении мерзких голобрюхих кошек с узкими морщинистыми мордами появилась новая леди, которая принесла с собой знойные песчаные дни из родной страны и блестящее золото на хрупких загорелых запястьях.
Тогда это было для нее самой настоящей трагедией – Табия тонула и тонула, добровольно накинув на шею камень, который ознаменовался её прошлым, которое тянуло и тянуло её ко дну, напоминая презрительным плевком матери о её собственной никчемности, она тонула, прекрасно понимая, что камень лежал на берегу. Но она была актрисой и играла безукоризненно даже в тот момент, когда искренне осознавала, что ко дну тянет себя сама.
Как не хотела признавать Табия, но она все же являлась не особо сильной ведьмой, но талант её был в другом – яды. Табия умела и любила варить зелья, из-под её пальцев выскальзывали абсолютные шедевры, которые невозможно было опознать без точного знания рецепта, а так же приготовить противоядие.
Никогда нельзя было обманываться её внешней обходительностью и приветливостью – даже Ишет знала о том, что дочь вместо вина может приподнести ей яда собственного приготовления, от которого не сможет спасти самый сведущий целитель.
В Англии ей, конечно же, было возмутительно холодно – мёрзла Табия, мёрзли её кошки. Табия Эш Малфой никогда не появлялась на людях без своих полюбившихся ей шуб – дорогие меха, дорогие украшения.
О, украшения! У неё были тысячи, десятки тысяч украшений – много, очень много золота. Кольца, браслеты, египетские ожерелья – она обожала свою страну и все то, что с ней связано. Табия разукрашивала руки арабской вязью и заливала яды в перстни, все ещё играя из себя побитую жизнью собаку.