Конечно же, об отсутствии умения любить её любезно просветила мамаша, которая была в хорошем расположении духа — она пила вино, а Габриэль рисовала сердечки на листках. Ей было четырнадцать, и она сменила уже третьего ухажера за месяц.
— Знаешь, cherie, — мать небрежно качнула бокал, и красное вино выплеснулась на белый подол новенькой шелковой мантии, но она даже не вздрогнула, глядя на дочь холодным взглядом по-змеиному неподвижных черных глаз. — Ты так похожа на свою бабку, пусть земля ей будет потверже. Она любить не умела и не хотела, а ты даже похуже будешь. Такая же тварь.
Габриэль отложила в сторону красивое перо со стразами и равнодушно взглянула на мать, с нескрываемым скепсисом изучая её красивое ледяное лицо с презрительно поджатыми губами.
— Почему ты так говоришь?
Мать без слов сунула руку в карман и вытащила оттуда блестящую золотую цепочку; Габриэль вопросительно изогнула брови.
— Ты снова рылась в моих вещах?
— Кто тебе её подарил?
Цепочку подарил ухажер с прошлого месяца. Она была красивая, золотая, блестящая, с мелкими колечками, но Габриэль очень даже понравилось, поэтому она и одарила поклонника благосклонным взглядом и даже погуляла с ним на целую неделю дольше, чем планировала изначально.
— Отдай.
Она потянулась и вытащила цепочку из ослабевших пальцев матери, и та улыбнулась — стыло и понимающе, а потом вызвала домовика, чтобы тот отстирал мантию от пятна, но бедняга ничего не смог сделать — вино было магическим и отстирывалось долго, нудно и вручную.
Габриэль безмятежно вернулась к рисованию, а мать — к излюбленным пыткам домовика, на которого она накладывала круциатус от большой скуки.
С годами же Габриэль хорошела её больше, расцветала, будто диковинный плотоядный цветок под благодатным солнцем; вспыхивала сотнями новых красок и легчайших штрихов молодости по полотну своей безжалостной натуры, полнилась ощущением азарта и бесконечными погонями за наилучшим куском в жизни.
К восемнадцати годам она заработала репутацию высокомерной стервы в родном Шармбатоне, трижды была на грани исключения и едва не довела до самоубийства своего преподавателя французского, ею же и соблазненного.
Жизнь для Габриэль пахла духами от шанель, мерцала томным сиянием тяжелых украшений и блестела цветами неразделенной любви. Жизнь для нее пенилась новой бутылкой шампанского, сверкала молочными камнями в мочках ушей и тянулась тонкими кокаиновыми дорожками по лакированному столу.
Габриэль было весело и хорошо — она ночевала не дома, а в отелях, ела в ресторанах, а ездила на шикарных машинах, не гнушаясь короткими сексуальными связями с богатыми и симпатичными магглами, но рано или поздно всё хорошее должно было закончиться. Оно и закончилось с падением Флёр.
— Позор, просто позор! — натужно скрипела мать, крутя в наманикюренных пальчиках очередной бокал; годы для нее не менялись, а время и вовсе не было властно. — Ты принимаешь кокаин, трахаешься с магглами и пускаешь по ветру весь свой потенциал… Разве это то, чему я учила своих дочерей?
Габриэль ей не ответила: она плавала в остаточном дурмане ленивого опиумного опьянения после очередной подпольной вечеринки в далеких районах Парижа. Мать швырнула в неё бокалом, но не попала. Руки у нее тряслись, а на щеках вспыхнули уродливые багровые пятна. Краснела она просто ужасно.
— Дрянь, — прошипела она, вытаскивая палочку, но от излюбленного заклятья материнской любви Габриэль ловко увернулась, а на второе выставила щит. — Две тупоголовые идиотки! Одна — вышла замуж за бедняка, а вторая и вовсе якшается со всяким отребьем! Ты… ты…
— Я очень плохая дочь, да-да. А ты, Аполлин, совсем никудышная мать.
Так Габриэль оказалась в Англии. Протрезвев, она собрала вещи, помахала на прощание разгневанной мамаше, оборвала все связи с подружками и ухажерами и умчалась покорять незнакомую и совершенно ненужную ей Англию, лишь бы побольше насолить матери. В конце концов, сколько можно сотрясать Францию списком своих побед?
========== «Волки и овцы», Лаванда Браун. ==========
Когда-то Лаванде сказали, что люди бывают двух типов — волки и овцы. Волки жрут всё — целиком и полностью, глодают мир до костей и рвут трещащую плоть нормальности на части; волки идут по головам и тонут в лужах крови; волки прыгают выше головы, а ночами воют в далеких дремучих лесах. Волки сбиваются в стаи, и во всем мире нет никого, кто бы посмел остановить лавину их желаний.
Овцы же другие. Овцы только и умеют, что удивленно хлопать ресницами и складывать рот в изумленную гримасу; овцы не могут решить даже простейшей проблемы и ударяются в слезы по любому поводу; овцы глупы до безобразия, тупы до скудоумия, ничтожны до безумия…
У них светлые волосы, голубые глаза, глупые увлечения прорицаниями, куча сплетен и до того беззащитный вид, что каждый мимо проходящий волк желает сожрать их с потрохами.
Лаванда была овцой. Чьей-то добычей, чьей-то игрушкой, беззащитной жертвой, трепещущей пташкой; Лаванда была…
Лаванда была беспомощной овцой, пока не встретила своего серого волка. Серый волк без жалости выдрал ее сердце из груди и приготовил на ужин.
А Лаванда отрастила клыки.
========== «Не помнить», Корбан Яксли/Алекто Кэрроу. ==========
Корбан практически не помнил Алекто со школы: она училась на два курса младше, а заметил он её только на своем седьмом курсе. Ну, только после того, как переспал с ней на своем же выпускном в пьяном полуугаре.
Странно, что на седьмом курсе он вообще мог что-то замечать: его дни полнились алкоголем, притащенным тайно с помощью Амикуса; бессмысленной болтовнёй с Родольфусоим и квиддичными тренировками; подготовкой к экзаменам с помощью Долорес; торопливыми мимолетным поцелуями с Ритой в укромных местах и играми в магический покер на раздевание, а ещё… А ещё тёмной магией и её изучением в компании Беллатрикс.
В дурманной алкогольной дымке он заметил Алекто всего несколько раз, но тогда она его не интересовала. Да, та глупость на выпускном многого ему не стоила — Корбан благоразумно забыл, что трахнул малолетку, а Алекто никогда об этом говорила, лишь улыбалась иногда, ловя его напряженный взгляд — ее глаза блестели зелеными стрелами, а на губах показывалась тонкая всепонимающая полуулыбка.
Зато Алекто интересовала его сейчас – не та забавная серьезная пятикурсница, которой он обещал подарить плюшевого медвежонка, если она не перестанет действовать на нервы громкими разговорами (черт подери, Амикус, угомоги свою сестрицу, у меня башка трещит), а расслабленная улыбающаяся красавица в обтягивающем черном платье, сидящая напротив. Алекто курила, а Корбан размышлял о том, что зря не переспал с ней тогда.
У него всегда был хороший вкус на красивых женщин, в конце концов.
========== «Содержанец», Корбан Яксли(/)Люциус Малфой. ==========
Люциус его ненавидел. Корбан Яксли учился на несколько курсов старше и по школе Люциус помнил его надменным дружком Беллатрикс, который вечно пропадал на квиддичных тренировках и гонял команду и в хвост, и в гриву — в квиддиче он был хорош, и это, наверное, было одним из немногих его плюсов, потому что в остальном Яксли был отвратителен до зубовного скрежета.