— Что значит барахлит? — перепугалась Зина.
— Высокое очень, — вздохнул Тарас с самым несчастным видом. — Борис сказал, что нужно похудеть. А это мука. Не жизнь!
— Не страдай! — улыбаясь, она потрепала его по руке. — Борис заботится о твоем здоровье. Разве это не замечательно?
— А, да ну его к черту! — Тарас рассвирепел. — Сам наверняка колбасу трескает втихаря! А меня кефиром замучил, инквизитор. Вот возьму и назло ему все пирожные здесь съем!
— Потом, — твердо сказала Крестовская. — А пока говори, что ты нашел.
— Ты не ошиблась, — кивнул Тарас. — Это была краска, которой делают татуировки. Самодельная, дешевая, очень плохого качества. Такую зэки в тюрьмах используют. И краски этой было достаточно много.
Зина задумалась: мог ли Кароян сидеть в тюрьме? Была ли эта татуировка тюремной? А что, если у него было уголовное прошлое, и, чтобы искупить свои былые грехи, он стал работать на разведку Бершадова? Да, но если Бершадов знал о его прошлом, а он не мог не знать, зачем тогда ему срезать татуировку? Здесь было что-то не то.
— О чем ты задумалась? — спросил Тарас.
— О том, почему он пытался срезать татуировку, — честно ответила Зина.
— Этого я не знаю. Но я могу сделать тебе подарок, — улыбнулся Тарас.
— Какой еще подарок? — она была настроена довольно скептично.
— Я попытался по краске восстановить часть рисунка. Не знаю, как получилось, но я пытался это сделать. Может, это важно.
— Ты серьезно? — Зине захотелось его расцеловать. — Тарас, это же бесценно! Что у тебя получилось? Показывай!
— Вот, — он протянул ей лист бумаги, на котором был изображен фрагмент странного знака с мечом.
— Что же это такое? — Зина в недоумении уставилась на рисунок.
— Знак похож на руну, — сказал Тарас, — но не на северную, скандинавскую, которую используют немцы, к примеру, а на более южную, славянскую. Похоже, это руна древних славян.
— У славян были руны? — удивилась Крестовская.
— Конечно. И меч — это тоже славянский знак. Ищи в этом направлении.
— Не понимаю, почему он пытался уничтожить рисунок, — вздохнула Зина.
— Узнаешь это, узнаешь все, — лицо Тараса вдруг исказилось мукой, и он резко сорвался с места.
Вернулся минут через пять с тарелкой, на которой возвышались два огромных эклера, усыпанных сахарной пудрой. На ходу он уже дожевывал третий.
— К черту этого палача! — пробормотал с набитым ртом. — Пусть сам жует кефир с укропом, ирод!
Зина расхохоталась. Было смешно и необычно видеть Тараса счастливым. Но она больше не завидовала, зависть отпустила ее, у нее стало спокойно на душе. Поблагодарив Тараса, Крестовская покинула булочную.
Был поздний вечер, часов 10, когда она, сидя у себя в комнате за письменным столом, бесконечно чертила странные письмена в свете настольной лампы. Этими письменами были две татуировки убитого лже-священника. Змей, кусающий сам себя за хвост. Что он символизировал, какую таинственную бесконечность? И славянская руна с мечом.
Звонок раздался так неожиданно, что Крестовская подскочила на месте. Три звонка — значит, к ней. За дверью стоял Бершадов.
— Я получил информацию, — он был бледен как мел и, заходя в комнату, закрыл дверь так тихо, что Зина просто поразилась. — Мой проводник пропал.
— Как пропал? — охнула Крестовская.
— Исчез без вести, как и предыдущий агент. Происходит что-то ужасное. Я пришел сказать, что мы расстаемся недели на две-три. Я отправляюсь туда, в Бессарабию.
— Но это же опасно! — занервничала Зина.
— Я должен сам отыскать следы этого несчастного дурачка Степана Корческула.
— Как ты сказал? Степан Корческул? — Зина прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах.
ГЛАВА 24
Она так сильно изменилась в лице, что Бершадов остановился в дверях.
— Тебе знакомо это имя? — с подозрением спросил он.
— Конечно знакомо! Я знала девушку этого Корческула. Она была моей студенткой в мединституте, — быстро заговорила Зина. — Именно от нее я услышала про отца Григория впервые. Я знаю адрес, где они живут вместе.
— Надо пойти туда, не теряя времени, — заторопился Бершадов. — Уверен, она может многое тебе рассказать. Если развяжешь ей язык.
— Развяжу, — твердо ответила Крестовская, сжав кулаки, и Бершадов кивнул с каким-то странным удовлетворением. Зина его поняла. Он увидел, что она стала меняться, и это его радовало. И впервые в жизни не испугало ее саму.
— Хорошо, — сказал он. — Пойди туда, поговори с девицей. Связь будем держать так — в любое время суток ты приходишь в квартиру на Итальянском бульваре и оставляешь на столе в комнате для меня записки. Мне их передадут. Вот ключи.