Минуты складывались в часы, вот уже золотистый закатный луч проник в узкое оконце, а за кованной железом дверью так и не раздалось ни единого звука. Вообще ее окружала такая давящая, почти неестественная тишина, что Диана даже старалась шевелиться, создавая как можно больше шума, чтобы «забить» эту тишину. Казалось, даже набеги сейчас сюда крысы и начни царапать своими когтистыми лапками каменный пол и противно попискивать, этот звук был бы куда предпочтительнее пытки тишиной. Но, похоже, в этом чертовом подземелье даже крыс не было. «Ты еще спой что-нибудь, — издевательски предложил внутренний голос, — можешь даже из оперы, все равно никто не раскритикует!».
Постепенно начинали давать о себе голод и жажда, но притронуться к воде в кувшине она почему-то не решалась, ей казалось, что туда могло быть подмешано какое-нибудь зелье. Зачем ее тюремщикам подмешивать зелье в питье, когда существует более приятный для палачей способ развязывания языков, Диана толком не знала, но заставить себя выпить воды, пока не узнает, зачем ее схватили, она не могла.
Солнце село, в камере стало темнее и прохладнее. Диана чувствовала, что засыпает и уже готова была уступить требованиям тела, повалиться на соломенный тюфяк и позволить себе отключиться, но внезапно до ее слуха донеслись шаркающие шаги за дверью. Она рывком вскочила на ноги и напряглась всем телом, готовая ко всему. За дверью кто-то прошипел «Аллохомора», ржавый засов отодвинулся, и в возникшем дверном проеме показалась щуплая человеческая фигурка. Это был мужчина неопределенного возраста, лысоватый, чуть сутулый, в руке у него был поднос, на котором стояли что-то вроде тарелки, накрытой салфеткой и кувшин, очень похожий на тот, что уже был здесь. Он вошел в камеру, причем дверь захлопнулась за ним сама, без помощи палочки, подошел к стулу у окна, не переставая смотреть на нее и держать ее под прицелом своей палочки. Человек поставил поднос на стул и когда он повернулся к ней лицом, Диана едва не вскрикнула от удивления: она узнала в незнакомце того самого востроносого парнишку с колдографии, только сильно постаревшего и еще более потрёпанного, о котором Римус сказал, что «он все равно что умер».
Словно уловив ее сомнения насчет еды и питья, человек осклабился и пропищал:
— Не бойся, не отравлено!
— Ты кто такой? — хрипло поинтересовалась Диана.
Человек взглянул на нее своими водянистыми глазами и с той же ухмылкой произнес:
— Санта-Клаус. Принес тебе подарочек.
— Где я нахожусь и зачем?
— Меньше знаешь — крепче спишь, — был ответ. — И не задавай мне лишних вопросов. Мое дело — чтобы ты не умерла тут с голоду. Спокойной ночи и постарайся не свихнуться раньше времени.
— Не дождетесь! — зло ответила Диана, сопровождая свою фразу выразительным жестом «от локтя». Тот глумливо хихикнул, забрал прежний кувшин, отпер дверь «аллохоморой» и вышел. Наружный засов закрылся с душераздирающим скрежетом, а затем повисла та же глубокая и звенящая тишина.
Диана проснулась на следующее утро от урчания в пустом желудке. Разлепив глаза, она стянула с себя плед, которым все-таки накрылась ночью (холод, идущий от камня, казалось, проникал в каждую клетку тела, заставляя трястись в ознобе), и принялась старательно тереть саднящие глаза. Похоже, съесть предложенное все-таки придется, чтобы были силы противостоять тому, что ее ждет. Что конкретно ее тут ждет — непонятно, но уж точно ничего хорошего.
Под салфеткой обнаружились сэндвичи с ветчиной. От запаха ветчины ее замутило, хотя та была явно свежей, поэтому она стряхнула ее обратно на тарелку и принялась жевать хлеб. Аппетита не было совершенно, просто она старалась «заткнуть» бунтующий желудок. С трудом проглотив один ломоть, она потянулась к кувшину. Там была простая вода (Диана удивилась бы, окажись там тыквенный сок), воду она выпила жадно, взахлеб. Неплохо было бы еще и умыться, но, как видно, ее тюремщикам совсем не обязательно было видеть ее в «пристойном» виде.