Он настолько привык к тому, что окружающим, как правило, нет до него особого дела, что действительно порой воспринимал чью-то случайную заботу по отношению к собственной персоне как нечто раздражающее и даже чужеродное. Только забота со стороны директора не вызывала в нем отторжения. Но даже Дамблдор не стоял у ворот школы и не ждал его с заданий, беспокоясь о том, что ему может понадобиться помощь. А она ждала. Может быть, раньше ей тоже не приходило в голову беспокоиться о нем, только после случая в Министерстве она вбила себе в голову, что он нуждается в ее помощи?
Он подумал о том, что бы он чувствовал, если бы на ее месте оказалась, к примеру, Тонкс. И поморщился, представив себе все то, что наговорил бы этой девушке. Нет, против Тонкс он ничего лично не имел, в конце концов, аврор она неплохой. Она раздражала его разве что своей излишней веселостью и шумностью, да еще манерой постоянно устраивать юмористические шоу из своего метаморфизма.
Оттого, что ждала его именно Беркович, было… приятно и непривычно тепло на душе. А он даже не поблагодарил ее. Причем забыл о благодарности уже во второй раз. «Ты — не джентльмен, Северус», — словно послышался ему укоризненный голос матери. Да уж, ее попытки сделать из него джентльмена в ее понимании всякий раз разбивались о его упрямство. Ему вдруг сделалось стыдно, и он ощутил несвойственное ему желание пойти и прямо сейчас поговорить с ней и, наконец, поблагодарить за заботу. Только то, что на часах было уже за полночь, остановило его — для визитов вежливости поздновато. Но завтра он непременно должен ее увидеть. Хотя бы ради того, чтобы снова поймать этот взгляд, полный надежды и неподдельной тревоги за него.
* * *
Утро, против ожидания, улучшения настроения не принесло. Даже наоборот, теперь она еще была еще больше уверена в том, до чего додумалась ночью. Идея не вылезать весь день из своей комнаты, предаваясь грустным размышлениям о тщете всего земного и жалеть себя, несчастную, полюбившую человека, которому она безразлична (да еще бывшего Упивающегося смертью), казалась очень заманчивой, в первую очередь тем, что никаких активных действий не требовала — знай, сиди себе да проклинай несправедливость бытия. Но уже по собственному опыту она знала, что ничего хорошего подобное себяжаление не принесет. Она уже это проходила, в первый год после окончания Хогвартса. Первая неделя взрослой жизни прошла ни шатко, ни валко, а потом ее вдруг накрыло такой тоской по Снейпу, что у нее в самом буквальном смысле все валилось из рук. Это было сродни ломке, только не физической, а эмоциональной. Вступительные экзамены в Школу Авроров прошли слово в полубреду, она до сих пор удивлялась, как в таком «растрепанном» состоянии вообще их не завалила. И все время жалела себя и боролась с искушением сорваться в ближайший выходной и аппарировать в Хогвартс, чтобы увидеть его хотя бы мельком. И только серьезные нагрузки в Школе Авроров помогли отвлечься от постоянных мыслей о нем и загнать собственные чувства так глубоко, что в один прекрасный день она, наконец, решила, что этот этап в ее жизни пройден.
Правда, то, как она набросилась на принесенный эльфом завтрак, давало надежду на то, что повторения истории не будет — уж если аппетит сохранился, значит, до депрессии далековато, подумала она. А раз так, она в состоянии трезво поразмыслить над тем, что ей теперь предпринять (да и стоит ли вообще).
На дежурство ей было заступать только к шести вечера, таким образом, времени на приведение мыслей в относительный порядок и решение ряда насущных задач (вроде пополнения запасов ингредиентов для самых востребованных зелий и закупки всяких нужных женских мелочей) было достаточно. Вытряхнув на стол всю имеющуюся у нее наличность в фунтах и галеонах, Диана удовлетворенно хмыкнула, после чего неторопливо оделась и вышла из комнаты. Отловила на бескрайних околошкольных просторах Гастингса, предупредила его, что отправляется в Лондон, после чего покинула антиаппарационную зону и аппарировала прямиком в Диагон-аллею.
Обстановка на Диагон-аллее заметно изменилась, причем не в лучшую сторону. Начиная с того, что половина магазинов и лавок была закрыта, и заканчивая уменьшившимся количеством праздношатающегося волшебного люда. Зато сомнительной публики — постоянных обитателей Лютного переулка и прилегающих к нему злачных тупиков — прибавилось. У большинства посетителей магазинов лица были если не траурные, то какие-то напряженные и излишне сосредоточенные, словно все они инстинктивно ждали, что вот-вот здесь начнется какое-то светопреставление и лучше будет отсюда убраться поскорее. Диана подумала, что такие лица, должно быть, были у людей во время войны, когда они каждую минуту ожидали налетов «Люфтваффе». И, как видно, ожидали не зря — в глаза ей бросилась разгромленная и сожженная лавка «Магические игрушки для самых маленьких волшебников» Винсента Фортескью, младшего брата Флориана. Похоже, семейка Фортескью чем-то изрядно насолила либо самому Волдеморту, либо кому-то из его ближайших сторонников. По еще свежему запаху гари Диана поняла, что визит Упивающихся сюда состоялся не далее чем пару суток назад.